Асель ОМАР

Эссе

 

МАЯТНИК

В руке учителя физики качается маятник, серый камешек на веревке. Раз-два, вправо-влево. Раз-два. Роланд Петрович качнул маятник сильнее, и время заторопилось. Маятник не знал прошлого и будущего, но своими глазами мы видели, как идет время. В то же время некий невидимый небесный маятник тоже двигался то быстрее, то медленнее, отсчитывая время нашей жизни.
Вечером Рональд Петрович повел нас в кинотеатр на фильм «Амакорд». Пленка кинопроектора бежала, отмеряя время жизни других, не знакомых, но таких близких нам людей. В фильме шел снег, и юный темперамент героев кипел и противоречил дряхлой морали учителей: «Ты трогаешь себя? Ты знаешь, что Святой Луиджи плачет, когда ты себя трогаешь? – Пусть плачет себе на здоровье». Просмотренные кадры уходили в прошлое вместе со слезами и горькой иронией. Но навсегда остался привкус легкойгрусти и надежды на лучшее. Мы выходили из кинотеатра в темноту города, и впечатления волновали, заставляя сердце биться сильнее, в эти моменты жизнь разворачивалась перед глазами во всей ее широте.
Красивое лицо Рональда Петровича, мужественное, скуластое, его аккуратные небольшие руки, громкий голос, его натура независимая и страстная, восстают в памяти часто, то удаляясь, то приближаясь. В моем городе детства учитель физики восхищенно рассказывал нам о романе «О, дивный новый мир» Олдоса Хаксли, только что вышедшем в журнале «Иностранная литература». Искренний и порывистый, голос его грохотал над школьной лабораторией: «Как, как вы могли его не прочесть?!», учитель трагически сотрясал руками в воздухе. Мой сосед по парте надувает презерватив, шарик плывет над партами, с грохотом лопается. Мы хохочем. Помню гнев Рональда Петровича, его раскрасневшееся лицо. Учитель громко кричал, но в этом голосе никогда не бывало злости, это был, скорее, праведный гнев.
Рональд Петрович требовал «легко понимать» устройство линзы, не усложняя, воспринимать своими глазами, и только потом переносить все на бумагу в виде формул и задач, расставлял линзы на кафедре рукой привычной и естественной по отношению к любимым вещам. И даже в этом чувствовалась его внутренняя сила и свобода человека, умного, доброго и строгого.
Троллейбус катил учеников с учителем мимо площади, ее осыпал снег, в ночном небе проплыло горящее неоновым огнем знакомое с детства изображение Ленина на фасадеобкома партии. «Хоть есть на свете много стран, куда хотим попасть, но всех милее город наш, где родила нас мать», – в голове все звучали слова простой песенки из фильма.

АЭРОПОРТ
Прошло много лет. Маленькое немноголюдное здание аэропорта Федерико Феллини дремало в июльской жаре. Хотелось узнать город Римини и его жителей, у которых «натура надменная, но щедрая, преданная, но упрямая», как говорил адвокат в «Амаркорде».
На автобусной площадке сразу по прилету украли чемодан. Служащие контор по аренде автомобилей, туристических агентств, провизор из аптеки, встрепенувшись от дремоты, поспешили за мной, на помощь. Наша маленькая взбудораженная процессия мигом домчалась до полицейского участка аэропорта.
Участок напоминал небольшой офис, все в нем было белым и чистым – столы, пластиковые стулья, конторские шкафчики. Пожилой жандарм неспешно принял жалобу, сетуя, что видеокамеры в аэропорту сегодня не работают, и вообще воров развелось до черта, но дело чести итальянской полиции приложить все усилия… Двое его коллег куда-то тихо удалились. Ощущение безнадежности моего дела уже переросло в смирение, когда меня окликнули снаружи: чемодан был найден.
Помню милые лица тех людей, работников маленьких контор аэропорта, обрадованных счастливых завершением дела, улыбки на их лицах. Все запыхались от суматохи и беготни, но глаза просветлели, они уверяли, что Римини приветлив и прекрасен.

КИНОТЕАТР FOLGAR
Тени наклонных черепичных крыш отсекали солнечные лучи, стены домов отзывались на геометрическую игру солнца, принимая на себя прямые линии света и тени. Тонино Гуэрра писал, «слова звучат по-разному под дождем или на солнце». В июльском Римини солнечный свет заливал все вокруг, слова становились тяжелее, глаза уставали различать детали, хотелось обрести тень, чтобы вновь узреть четкие очертания предметов. Света было много, он становился осязаемым, его всеохватность придавала происходящему вокруг эпическое звучание, поскольку в окружающем пространстве царили только солнце, синее небо и светлый камень.
Пустынная, гладкая каменная мостовая пролегала вдоль хай-тековского невысокого здания банка, собора Малатестиана, полуразвалившейся римской аркады, небрежно поросшей кустарником.
Проспект императора Августа в полдневном зное навевал звуки и голоса древнеримской улицы, всплывали образами отдаленного времени гул толпы, грохот колесниц, несущихся на скачки, теснящиеся к стенам прохожие, торговцы, прячущие свои утлые прилавки от разгоряченных лошадей и клубов пыли. Блещущий буржуазной респектабельностью современный проспект Августа переносил через время и пространство, не давая забыть, тем не менее, его великое прошлое, напоминая о нем молчаливыми камнями римской мостовой, до блеска отполированной временем.
В тот день вдоль проспекта расположились ряды блошиного рынка. Звуки церковного колокола, плывущие навстречу, освящали эти бесчисленные предметы разных эпох: парадное зеркало в позолоченной раме, механическую машинку Зингера, модель каравеллы, гипсовую голову Нептуна, застывшие фонтаны люстр венецианского стекла, пасторальный пейзаж эпохи рококо, секретеры, хранившие чьи-то тайны, глазурь фарфоровых статуэток, блюдо с изображением битвы испанца с сарацином, портрет святого семейства, прислоненный к фонарному столбу.
Из кафе доносилась знаменитая песенка из фильма «Сладкая жизнь»: «Рынок иллюзий – самый потрепанный, на нем мы продаем славу и надежду, здесь вы можете купить и успех, но какую цену вам придется заплатить?..». Интересно, почему именно эта музыка звучала тогда, как будто кто-то неведомый знал, о чем я думаю? Нет, это, скорее совпадение, и мы отмечаем в окружающем пространстве то, что интересно нам.
Незаметный и скромный, в первом этаже жилого дома показался старинный кинотеатр Folgar, знакомый по тем самым кадрам из далекого детства. Здесь Тутти увидел Градиску, и забыл обо всем на свете.
Старый кинотеатр ждал реставрации. Деревянная овальная табличка облупилась, на грязном стекле желтела старая афиша «Фестиваль Фонда Феллини» с красноносой рожицей клоуна. Вход был заколочен фанерой, окна усыпаны следами дождя. Хорошо, что довелось увидеть кинотеатр первозданным, обветшалым и одряхлевшим, в таком виде он олицетворял то, старое время.
На террасе подали кофе. В тени он был дороже, чем на солнечной стороне террасы. Рядом высилась фигура Юлия Цезаря, подарок городу от дуче. Трагические глаза Мадонны с картины святого семейства взирали куда-то вверх, где на серой стене бронзовела памятная доска с барельефом суровым и немногословным:три оборванныеверевочные петли виселицы, в память о трех казненных на этой площади участников Итальянского Сопротивления.
Я все еще здесь, на улочках Римини, воспетых Пасколе и Д’Аннунцио, среди птиц, домов и деревьев, и истертые воспоминания, подобно звукам плывущей в воздухе мелодии, наполняются яркими красками и свежестью.

ЛЕСТНИЦА В НЕБО
Ступени металлической лестницы ведут на жестяную крышу магазина одежды. Отсюда мы с Куколкой, моей подругой, пятилетние девочки, смотрим, как из школы возвращается Костя, первоклассник. Сентябрьский веселый ветерок подгоняет по асфальту красные кленовые листья. Костина голова мелькает среди листвы. И тут он замечает нас. Ветерок дует сильнее, Куколкина юбка вспархивает. «Мадам, вы, кажется, сверкаете», –Костя невозмутимо глядит снизу. Куколка покраснела и одернула сарафан. Костя сверачивает в свой подъезд. «Ты слышала, как он сказал? Галантный…» –вздыхает Куколка.
С балкона нашего отеля хорошо смотреть, как ярко и мощно сияют звезды южного неба, как слегка колыхается белье на соседских балконах и покачиваются огромные веера старых пальмовых ветвей. В темноте, на стене напротив ярко светится узкий прямоугольник окна. Вдруг ставни хлопают, и желтый прямоугольник исчезает, словно его и не было. В безветренной ночи тонет теснота черепичных крыш. Уличный фонарь в узком проеме дворика бросает оранжевый конус света на приставленный к стене мопед. Чуть далее, за апельсиновыми деревьями, тянутся железнодорожные столбы, ночная электричка на Фаенцу коротко простучит колесами, негромко присвистнув, и исчезает. Приятно сидеть на нагретых ступенях лестницы, ведущей на крышу, ощущать себя немного надземлей. Отсюда жизнь видится по-другому, как будто летишь невысоко и легко в прозрачном воздухе, над оливами и пеньями, в серебряном свете месяца, среди кучерявых очертаний облаков на небе бархатных угольных тонов.
Метафизическая лестница нужна, когда она устремлена в небо. Человек, взобравшийся по ней, кричит, как дядя Тео из «Амаркорда»: «Я хочу женщину! Я хочу женщину!».

GENIUSLOCI
Улица Гамбалунга, высокая и узкая, вся в сером камне, прячет свои богатства за холодным цветом высоких стен, создающих замкнутую тень. Внутри тенистого дворика, увитого плющом, за узорной решеткой скрипит, пропуская посетителя, тяжелая дверь библиотеки, где хранится первое издание «Божественной комедии». Бьет церковный колокол. На пустынной улице идет женщина, катит велосипед с корзинкой, откуда торчат пакеты с зеленью. Оставив велосипед у стены, она, перекрестившись, входит в ворота собора.
Дремлют полуденным сном восхитительные изящные городские усадьбы, окруженными высокими ажурными решетками, свешивая на улицу пышные ветви садов. Между ветвей, на доме юного поэта Джованни Пасколихорошо просматривается табличка: «Он жил здесь при подготовке души и разума к поэтическому творчеству…». Из высокогоузкого окна меж тонких колонн доносится фортепианная музыка, через открытуюставню виднен уголок тонконогой софы, ветер романтично треплет прозрачную штору.
Город ведет дальше, в этот вечертихий и светлый. Над горизонтом тянется тонкая гряда облаков, подрумяненных закатом. Низкое солнце освещает камни моста Тиберия, белые, покрытые медными пятнами старого мха. Стальная вода реки недвижна, лишь изредка вспыхивает хрустальными бликами вечернего света. Яркие островки ряски замерли на поверхности воды вдоль берега. По ту сторону моста, вдали, торчат башенные краны, а перед ними, вдоль набережной нестройно теснятся домики под черепичными крышами, прижавшиеся друг к другу, и высится колокольня церкви Святого Михаила. Это Сан-Джулиано. Говорят, в каменной кладке моста есть несколько камней, заложенных Цезарем, и на них каждую ночь появляются слова послания императора, и быстро исчезают, что никто не успевает их прочесть.
Пожилой благородный, модно одетый сеньор, красивый, с прямым римским носом, этакий щеголь в синей льняной рубашке, белых шортах и шляпе итальянской соломки прогуливает рыжего шпица. Его лицо сияет, когда он слышит вопрос, где найти народные рисунки на стенах домов, муралес, рисунки о Феллини?
Кто мы, и дом наш – где? Возможно, дом мы ищем там, где люди незатейливо и буднично, как рыбаки с берегов Мареккьи, воспринимают свой невод, улов и непогоду. И чтобы вернуться к своей собственной первозданной природе, мы ищем того, кто расскажет нам историю об этих людях беспристрастно и увлекательно, с мастерством непринужденным, таким, что рассказ этот покажется не придуманным, а существующим от века.
Невидимые следы людей оставались на мостовой Сан-Джулиано, живого, красноречивого и колоритного, и в его воздухе великий рассказчик находил свои образы. Вот и он сам, нарисован рукой неизвестного художника на стене дома, среди узких улочек Сан-Джулиано. Трава пробивается сквозь щели мостовой, возле стены прыгают воробьи. Размятый в руке листочек лимонного дерева терпко благоухает, сушатся скатерти на веревке, натянутой меж домов над улицей, во дворе рядом скадкамигерани стоит крошечный красный автомобильчик «Пежо».
Градескаглядит со стены из темной комнаты, уперев тонкую руку в длинной перчатке на круглое бедро… Угощайтесь! Возможно, имена авторов этих рисунков хранят керамические таблички на дверях Сан-Джулиано: капитан РампиТибальдо, адвокат ЛорнадельПакко, семья Джирардели-Уголлини. Он их, плоть от плоти, естественное продолжение их жизни, их современник. Они любят его и сегодня.
Мы всегда вспоминаем. Плывем на большом корабле под названием жизнь. Почтенный синьор показал в сторону церкви – возможно, вполне возможно, здесь молился юный Феллини и его друг Тутти, и здесь грустит статуя Святого Луиджи, и плачет, когда Тутти трогает себя. Тихая, сдержанная радость незнакомого сеньора говорила лучше всяких слов, что Феллини здесь, с нами, вот пройдитесь, и вы поймете. Он никуда не уходил, возможно, он ненадолго уехал, но оставил записку, чтобы его ждали.
Солнце снижалось, тени становились резче. Тонкая девочка лет десяти в скромном платье и легких туфельках шла куда-то совсем одна по пустой вечерней узкой улице вверх, по направлению к большой дороге. Будто призрак из фильма «Дорога», она обернулась, гордо повела плечами, и двинулась дальше, словно взрослая, к большой дороге, горящей светом электрических фонарей и шумящей дорогими авто, пока горизонт не поглотил ее.

БЕЛЛАРИВА
В Римини говорят: даже если вы совершите путешествие по всей земле, вы никогда не узнаете столько, сколько расскажет вам море, море хранит больше знаний, чем что-либо на свете, только если вы способны заставить море говорить. Море правдиво. История и литература лгут, но литература лжет символически, стремясь к правде, история не стремится к правде, и потому лжет буквально. Вечный песок, пыль забвения………………………………………………………… вечные волны, хэштег – море, #вечность.
Благословенные берега Адриатики, Эмилия-Романья – царство бугенвиллии, нежного, но весьма жизнестойкого цветка, который еще называют «бумажным». Белый, сиреневый, синеватый. Он здесь повсюду. Тонкие лепестки осыпаются на песок, отдавая свою красоту этой землевсю до конца. Спеет виноград, слышатся тягучие гласные в темпераментной речи наследники кельтов и римлян, их певучие интонации. Они ездят повсюду на велосипедах и мопедах, деликатно уступая дорогу прохожим и друг другу в невообразимой тесноте и суете узких улиц, везут своих крошечных малышей и корзины со снедью. И повсюду здесь морской ветер, соленый ветер, от которого вьются волосы.
Белларива, «прекрасный берег», оказался раем вполне осязаемым, районом отелей, мускатного винограда, олив и пляжей. День начинался, море играло лазурью. «Белла, чао!» – пожилой худощавый старик в черных шортах и соломенной шляпе помахал приветливо рукой. Он пытался выудить своего внука из-под лодки, лежащей на песке вверх дном: «Ну давай же, вылезай, Паоло! Нечего там сидеть!». «Чао!» – крикнул мальчишка, вылезая из-под нее. «Этомой внук! Откуда вы?» – спросил старик. Мальчик улыбнулся и тоже помахал рукой. «Меня зовут Витторио. Я вам расскажу про Тоскану», – сказал он.
Семья Витторио, его жена, дочь, зять, внук Паоло и его старшая сестра Джулиана сидели под зонтиками в шезлонгах. Витторио достал из сумки карту Тосканы, показал крепким, грубым от трудов пальцем: «Вотмоя родина, а вот Флоренция. Мы с Энрикой работаем на экологической ферме, делаем вино, у нас фабрика, очень маленькая фабрика…», – он протянул мне бутылку белого вина. «Мой отецполицейский, он охраняет Палаццо Веккьо, – сказала Джулиана, – и если вы приедете во Флоренцию, он проведет вас ночью в музей. Вы бывали в музее ночью?..» Они хотели поговорить с незнакомым человеком, как будто ловили каждый момент жизни как ценность и как подарок, который надо использовать с радостью и разделить с другими, и делали это непринужденно и просто.
Аккордеон ресторанного певца на открытой террасе развлекал иностранцев старой итальянской песенкой: «Ты хочешь выглядеть американцем!.. Послушай-ка, кто тебя заставляет это делать? Ты танцуешь рок-н-ролл, ты играешь в бейсбол, но деньги на «Кэмел» тебе дает мамашина сумочка!»
Нежные, бархатные песчинки, нежное теплое море навсегда слиты для меня с прибрежным привалом римских солдат. Каков же процент человеческой крови, что остался в белой воде Адриатики за всю человеческую историю до наших дней? Или она поглощена, растворена среди песчинок и соли, и от нее ничего не осталось? Конечно, что тут скажешь, море пронизано страстью, оно может рассказать тебе больше, чем земля, если ты спросишь его о чем-то.

ЖЕЛАНИЯ
В автобусе школьники расселись повсюду – на полу, на ступеньках. Класс галдел, как стая сорок, смущая окружающих, но учителя имели вид отстраненный. Молодой учитель, красивый, стройный, в джинсах и клетчатой рубашке глядел задумчиво в окно автобуса. Его ученица, в коротких шортиках, светловолосая «Лолита», с лицом еще детским, сзади обхватила своими руками его за плечи. Перегибаясь, в тесноте автобуса, она переместилась и стала перед ним, взяла ладонями его голову и заглянула в глаза. Учитель стоял, глядя куда-то вдаль, вдоль ее плеча, и не двигался.
Владелец нашего небольшого частного отеля Эмилио готовил кофе для постояльцев в темноте бара. Вскоре он вышел из темноты на террасу, глядя на экран телефона. Глаза его радостно блестели:
– Ты слышала? Взрыв в аэропорту Стамбула. Теперь больше туристов приедет ко мне. Что? Конечно, мне жаль людей. Это просто бизнес, ничего личного. А знаешь, почему провинция называется Эмилия-Романья? Это в честь меня!..
Появилась Сюзанна, подруга Эмилио, настоящая красавица. Большие выразительные глаза, прямой острый носик, бледность лика с полотен Ботичелли. Легкая фигура, светлые короткие волосы, открытое зеленое льняное платье, гранатовые бусы.
И при такой-то роскошной подруге Эмилио никогда не упускал возможности случайного флирта. Своими комплиментами он заставлял женщин смущаться, с удовольствием наблюдая это смущение. Когда у меня из номера пропало нижнее белье, он будто удивился:«У нас никогда ничего не пропадало» – «Но оно пропало. Хочу констатироваться факт, это неприятно, согласись». – «Ты не могла его потерять?» – «Как я могла его потерять?!» – «А тебе и без него хорошо!».
Вместе с дух Эроса, что витает здесь повсюду, не требуя оснований, через пару дней незаметно вернулась пропажа в мое отсутствие, разложена была красиво посредине кровати.
Я постепенно привыкала к местной привычке с легкостью заговаривать с незнакомцами, к нечаянным комплиментам, горячим взглядам, воздушным поцелуям, откровенной сексуальности, что прячется за вежливостью, легкой рисовкой и прелестными манерами.
– Пойдем, хочу показать тебе нечто прекрасное, – сказал Эмилио.
В его саду, если так можно было назвать узкую полоску земли вдоль стены отеля, из земли остро торчали стрелки зеленого лука. Он опустился на корточки перед ними.
– Посмотри, как красиво!..Чиполлино…

САН-МАРИНО
Если ты перестаешь интересоваться классикой, то она не перестает интересоваться тобой. Статуя Свободы СтефаноГаллетти из белого каррарского мрамора на Площадь Республики– женская фигура в воинских доспехах, вооруженная копьем, символ города, пишет послание в небе свободной республики: свобода вооружена, и получается, только тогда она существует, когда может защитить себя? И не существует абстрактной свободы, а только та, которую надо защищать, за которую надо бороться, порой погибать, она не дается даром, и уж тем более это не подарок небес, ибо небеса предписывают пастырю пасти стадо, но пастырь не произносит слова «свобода». Стадо не обладает свободой, свободу осознает гражданин полиса. Тень Сократа витает в античном духе свободы и жарком воздухе Светлейшей Республики: познание блага – это свобода.
Скульптура свидетельствует о событиях в их идеальном, символическом значении. Момент созерцания сродни получению знания, оно рождается из созерцания и понятия об эмпирическом факте, который без понятий слеп, в свою очередь, понятия без созерцания не имеют сути. Лаконичный язык скульптуры – конструктор, в котором соблюдены принципы совместимости, и прочитав то, что говорит скульптура, мы уже не вернемся в ситуацию незнания. Стоя перед скульптурой, мы узнаем о том, что было, и как это было, для прочтения этого послания нам достаточно нескольких секунд, минут, но послесловие остается с нами навсегда. Обнаженность ребенка в сан-маринской скульптуре «Беслан», в противоположность наготе Возрождения, символизирует беззащитность человека перед миром.
Карьер арбалетчиков, устроенный на крутом склоне горы Титановырублен в скале. Песочного цвета стена, из щелей которой местами прорастает полынь и тростник, на ней три арбалета и готические буквы –CavaDeiBalestrieri.Два мира разделяет это место, беспощадно палимое сонечным светом, – достойный мир лучников и презренный мир арбалетчиков. Лучник –честный солдат и герой, его лук требует силы и мастерства, возвышенного душевного порыва в отношении родины. За арбалетчика же большую часть работы делает механизм, а значит, то работа низменная, для наемников. Представляешь первые арбалеты, когда всем телом, лежа на земле, кондотьер натягивал тетиву, помогая себе всеми четырьмя конечностями. Уместно ли тут возвышенное представление «VivalaPatria»?
Бывший карьер был отдан арбалетчикам для состязаний, они заслужили хотя бы карьера, ведь их услуги были незаменимы при защите крепости Сан-Марино. Жалованье выплачивалось им регулярно в европейских войнах за счет заработков торговцев, предшественников тех, кто сегодня торгует в магазинах и лавках Сан-Марино. Официальное признание ласкало самолюбие наемников, и они пытались не считать себя разбойниками, но солдатами, достойными героических хроник, несмотря на то, что без конца предавали своих заказчиков, покидая поле боя, если опасность превышала размер жалованья. Низкое, недорогое оружие с большой поражающей силой, доступное в использовании всякому разбойнику, запретили использовать против христиан, но не против неверных.
Водитель автобуса, заполненного отбывающими из крошечной республики, занимающей одну лишь гору Титано, включил развеселую итальянскую песенку и двинулся по проходу автобуса. Он танцевал под музыку, в своем костюме небесного цвета и белой фуражке, и проверял билеты. Задержался возле юной прелестницы, протянувшей свой билет, взял ее за руки, не отпускал, глядя ей в глаза, послышалось уже привычное слово bella, и проследовал дальше с неизменным «бон джорно», не прекращая своего танца. Человек в его естественном порыве. Легкий эротизм, скрытая страсть, шутки гения места, комизм и легкая грусть были в этом танце, о боже, не доводилось никогда ранее видеть водителя автобуса в танце, полном комплиментов, самоиронии и объятий, в танце, возможном только здесь, где море и окружающие горные склоны, покрытые оливами и виноградниками.

ЯХТЫ
У церковных колоколов звук всегда тревожный. В воздухе тяжело висит набат мрачной колокольни времен диктатуры, напоминающей электрическую опору с отсеченной вершиной. Когда-то женщины Римини, как Градиска с кинопленки, кричали здесь: «Дайте мне до него дотронуться! Я хочу до него дотронуться! Да здравствует Дуче!». Еще один жаркий день. Вокруг моста над яхтенной пристанью молчали небо, дома, на одном из них виднелась надпись: «Наци – говно».
Белые яхты покачиваются на тихой воде, отражая золото ажурных облачков. У горизонта золото неба сгущается, а ввысь рассеивается, переходя в лазурь, пересеченную облачным дымом, словно растертым ветром по небосклону. На мосту сидят бекасы, взъерошенныеветерком. Мачты грустят о чем-то на фоне облаков, их очертания повторяются в прозрачной позолоченной воде. Я вижу две пристани – одну на земле, а другую на воде, перевернутую, потревоженную легкой рябью.
Каждое место охраняемо его гением. Римини, мне думается, охраняет дух Феллини. Приходит вечер, и песчаный берег Белларивы приобретает стальные краски темнеющего неба. Тучи еще прорезает белый холодный свет вечернего зарева, но он отступает под напором ветра, и на сером занавесе облаков все ярче светятся неоном далекие огни колеса обозрения, откуда доносятся смех и музыка. Пенистое кружево волн накатывает тихо на песок.

* * *
Маятник качается над бездной. Раз-два.
Все тяжелое и печальное, что было раньше, растворилось и смешалось в Римини с историями других людей, и теперь сходило с сердца, как сходит старый ил с омываемого волнами камня.
Город моего детства менялся. Тогда, в детстве, с его полотен, улиц постепенно исчезали образы Ленина, появлялись портреты новых лидеров. Старшеклассницы в школе стали пользоваться косметикой и французскими духами, носить чулки в сеточку, в нарушение старых школьных устоев, которым им уже не хотелось подчиняться. С нами воевала старая дама, учитель обществоведения и школьный парторг. Она со сладострастием водила девочек в туалет смывать макияж, она стояла на страже старых устоев до последнего. Но это уже ничего не могло изменить, маятник качался быстрее, времена старой школы вместе с прежней страной уходили в прошлое. И это было не из-за духов и туши на ресницах, это было из-за книжек и фильмов, к которым страстно тянуло тогда, чтобы узнать об окружающем мире как можно больше, и из-за «Амаркорда». Он тоже разрушил многие иллюзии. Школа стоит до сих пор. В ней нет Рональда Петровича, говорят, что он куда-то переехал. Спустя много лет, среди новостей интернета мне попалась статья нашего учителя с воспоминаниями об одном из его учеников, основателе крупнейшей в России поисковой системы.
Впечатление от дома, города, реки или гор складывается из многих вещей. Музыка, великое кино, любовь к велосипедам, запах кофе, горячего шоколада и коричное мороженое, оплывающее в зеркалах джелатерий, вышивки и блестящие ткани, полдневная жара и закат над морем, бродяги на вокзальной площади, воробьи, высокие окна благородных вилл, смех и улыбки, все это окружало меня в Римини. Но кроме всего, невозможно было не почувствовать сердцем радость жизни, свойственную жителям этого города, пробивающуюся отовсюду, как зеленые ростки сквозь античные камни.
Так и мы пробивались когда-то, как ростки, крепли и ждали, и надеялись, и верили в счастье.

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here