Асель Омар

ХРОМОВЫЕ САПОГИ
рассказ

До рейса на Москву было еще полчаса. Вокруг ровно и приглушенно жужжало гигантское чрево Франкфуртского аэропорта, блестающее хромированными конструкциями и стеклом, потоки людей растекались по его длинным рукавам и далее разлетались по всему миру. Отсюда, с верхнего яруса, из Старбакса, который после бесконечных переходов и эскалаторов принял усталого пассажира и позволил ему растянуться на филипп-старковских креслах, можно было наблюдать волнующееся вавилонское столпотворение. Все аэропорты мира похожи друг на друга, как близнецы.
Закинув ноги на чемодан, потягивая кофе, погружаешься в телефон. Отправляешь приветственные ответные письма участникам франкфуртской конференции, новым знакомым, лайкаешь их фотки в фейсбуке. Очередная конференция по вопросам глобализации, на этот раз – по вопросу лингвистической идентичности.
Аэропорт был дружелюбен и понятен, как и все аэропорты мира, вежливо разговаривал с тобой на английском, предоставлял вай-фай, предлагал недорогой кофе в бумажных стаканчиках, какой встретишь повсюду в мире. Письмо в мессенджер пришло от мамы, она сфотографировала конверт, адресованный бабушке, и письмо. Обратный адрес значился: «Москва. Кремль». В конверте был праздничный адрес с текстом: «Уважаемая Токжан Булатовна! Примите самые искренние поздравления с Днем Победы в Великой Отечественной войне. На Вашу долю, на долю Ваших боевых товарищей выпали суровые испытания…» Да, сегодня же восьмое мая. Письмо заканчивалось пожеланиями и подписью: «…здоровья, бодрости, благополучия. Президент Российской Федерации В. Путин». Просто «В. Путин», не «В.В. Путин», трогательно придумал талантливый пиарщик, вроде как обращение к старшим в письме – теплое, уважительное. Такие конверты приходили моей бабушке каждый год в День Победы, но в этом году письмо опоздало, бабушки не стало.
Конверт с георгиевской лентой и орденом Славы, изображение Кремля напомнили мне старые письма, хранившиеся у нас дома много лет. Вспомнился дедовский стол на тоненьких ножках, простой, деревянный, в стиле минимализма шестидесятых. Вспомнились книги на столе – «Путешествие Ибн Баттуты», «Записки дипломата» Витте, сборник статей о Туркестанской автономии. Мы говорили с ним обо всем этом – что есть человек, и что есть его язык, его земля, и дед сказал: «Всем на земле есть место, все мы для чего-то нужны».
Солнце падало узкой полоской на полированную столешницу, посреди окна огромной кроной возвышался старый дуб, росший посреди двора, вдали синели горы. «Толеш, пойдемте есть арбуз», – голос бабушки из кухни вернул нас в лето и домашний уют. Мысль летела быстро, и под гул аэропорта уносила далеко, вспомнилась история, рассказанная бабушкой перед смертью, она произошла с моими стариками, Тулегеном Омаргалиевым и его женой Токжан, уже очень давно. Она запомнила все до мелочей.
* * *
Письма от однополчан приходили к Тулегену со всей страны, от друзей по комсомолу из Алма-Аты приходили в Павлодар, где старики мои прожили несколько лет в хрущевскую «оттепель». В холодном бесприютном Павлодаре Тулеген работал главным редактором областной газеты, «репортером целинной эпохи», как выражалась тогда пресса. Им с двумя маленькими детьми дали квартиру в новом доме, это был хороший дом, с эркерами и фонтаном во дворе. Павлодар был холодным и неустроенным, зимой дома заметало снегом. Взрослым приходилось с раннего утра, прежде чем выйти на работу, откапывать дверь парадного, а затем прокладывать дорожки на улицу, чтобы и дети смогли пойти в школу.
Дети часто болели. Приходил доктор, предупреждал, что нужно плотно укутывать нос и уши, и приучаться ходить в валенках, а не в «ваших столичных сапожках». Но зато летом, коротким, но жарким летом фонтан во дворе начинал работать, а позже построили еще и бассейн, и дети купались в нем, забывая, как еще недавно играли здесь в снежных сугробах метровой высоты.
Дом редактора был открыт для гостей. Приезжающие из сел в город по делу деревенские люди, не зная, где остановиться, шли к редактору, так как областную газету получали все, а другого адреса в городе они и не знали. Одни искали врача для занемогшего родственника, другие оформляли разные бумаги в городских конторах. Бабушка была деревенская, и понимала, как трудно этим людям было добраться до города, и разобраться, куда идти и что говорить, помогала составлять бумаги. А поскольку в общественную деятельность Тулегена входил и поиск литературных талантов, то к нему со всей области приезжали народные певцы, поэты, артисты, самородки, которые потом поступали в учебные заведения, выступали на радио, их стихи публиковались в газете. Дети привыкли к тому, что в доме часто ночевали незнакомые люди, и один пастух, приехавший с домброй, запомнился смачным запахом овчины от его тулупа, и тем, как он здорово, чисто, терпким сильным тенором, пел, и с нежностью поглядывал на наших малышей.
Работа занимала все время Тулеша. Людей немного отпустило от страха, пришла «оттепель», редакция была молодая и дружная. Всем коллективом скромно, но весело, справляли свадьбы и новоселья, собрались на праздники. Фотокорреспондент газеты Иван Пухов, дружба с которым протянулась у моих стариков на всю жизнь, сопровождал деда в поездках по области, и делал фото не только для газеты, но и фотографировал редактора по своей воле: с колхозниками, в поле на сборе урожая, на колхозных фермах, на озерах, где Тулеген иногда охотился на уток.
Одним из знакомых, заглядывавших к ним на чай, был начальник областного ОГПУ Чингиз Жанабаев. Он нередко участвовал в застольях, когда в доме собиралась вся редакция, – на Первомай, День советской печати, и, конечно, седьмого ноября. Бабушка сказала: «Знаешь, я люблю эти времена, мы пели целинные песни, радостно и с удовольствием, ведь мы были молоды, крепки, и еще много хорошего, казалось, ждало нас впереди».
Однажды, в самый конец рабочего дня в редакции раздался телефонный звонок. Спросили редактора, секретарь соединила. Звонил писатель Тамерлан Бакаев. Он находился на железнодорожном вокзале. «Жди, Тамеке, я сейчас подъеду, заберу тебя», – сказал Тулеген. На вокзале, выйдя из автомобиля, он увидел человека в затрепанном куцем пальто, прижимающего к груди маленькую заплечную сумку, сутулого и подслеповато щурившегося в свои круглые очки на весеннее солнышко. Лучи тихо проникали в вокзальные окна. Неожиданно этот, казалось, незнакомый старый человек, помахал Тулегену. В этом высохшем, поседевшем, беззубом старике с потухшим взглядом Тулеш узнал своего друга. Такими люди возвращались из лагерей. Они крепко обнялись. По дороге Бакаев сообщил, что по указу Хрущева освобожден досрочно.
Токжан истопила печь посильнее, чтобы гость принял ванну, порылась в мужниных вещах и дала Тамеке чистую рубаху и костюм. Бакаев, в чистой рубахе, после ванны, сел за стол, пока она хлопотала по кухне. Тулеген радостно разговаривал с другом, из буфета достали «Столичную». От разговора отвлек телефонный звонок. «Приходи, Чингиз, поужинаем вместе, все уже готово!» – как обычно, бодро и приветливо, сказал Тулеген в трубку и кивнул Бакаеву: «Это сосед, сейчас познакомлю».
Жанабаев пришел, шумно и весело приветствуя всех. Широко улыбаясь, сел за накрытый стол и протянул руку Бакаеву. Тамерлан вдруг побелел как полотно, не подал руки и замолчал. Рука начальника ОГПУ замерла в воздухе, повисло неловкое молчание.
На лбу Тамерлана выступил холодный пот. Дед, неся из кухни самовар, почуял недоброе, войдя в комнату, медленно поставил самовар на стол. Жанабаев кашлянул, встал, и, сказав, что зайдет в другой раз, вышел. Они остались за столом втроем. Тулеген налил водки, Бакаев показал рукой: «Потом».
«Я не спал уже несколько суток, сознание мутилось, не знал, какой сегодня день, и сколько времени я нахожусь в камере. Я подписал свой приговор… понимаешь, Тулеген, я попал под следствие с фронта, не мог тебе сообщить, ты тоже тогда воевал… даже плохо понимал, что там написано, строки сливались, кровь набегала на глаза, очки были давно разбиты… Жанабаев лично пытал меня», – сказал Бакаев.
Он положил на стол свои руки, на белую льняную скатерть легли некогда тонкие пальцы журналиста, а теперь изувеченные, огрубевшие руки зэка со следами пыток. Бабушка отвернулась, чтобы не показывать слез.
«Когда я стоял перед ним… перед ним… в луже собственной крови, в наручниках, – продолжил Бакаев, – Жанабаев сделал перерыв, чтобы отдохнуть… он набрал номер телефона, и я услышал, как он… заказывает по телефону хромовые сапоги… он звонил скорняку…»
Даже если бы прошло не пятнадцать, а сто лет, он узнал бы своего палача. Бакаева арестовали по ложному доносу в 1942-м году, по обвинению в антисоветской деятельности, тогда он находился вместе со своей дивизией под Москвой, как и Тулеш, был редактором дивизионной газеты. Реабилитировали Тамерлана в 1988-м. Он прожил в Алма-Ате до глубокой старости, его роман об Ивдельлаге вышел в годы перестройки, я давала тебе почитать. Он много работал, писал, выступал перед молодежью, был редактором крупных газет. К нему вернулись его прежняя жизнерадостность, глаза снова стали улыбчивыми.
Чингиз Жанабаев остался в Павлодаре. О смерти его известно, что «Скорая» сообщила о ней родным, посмотрев фамилию и адрес на какой-то квитанции. Это случилось, когда он, уже будучи пенсионером, отправился в сберкассу. Почувствовал себя плохо, присел на скамью, сердце у него остановилось, он свалился на землю возле скамейки и умер. «Собаке – собачья смерть. Знаешь, я так говорю потому, что правда должна быть краткой, и она должна быть одна для всех, иначе это будет неправда», – сказала бабушка.
* * *
Вот что напомнила мне открытка, пришедшая ко Дню Победы. А тогда, в Алма-Ату из Павлодара так и приходили письма и поздравления, потом они приходили в Москву. Дед с любовью вспоминал Павлодар и хранил письма друзей.
Все аэропорты мира похожи друг на друга. За окнами тяжело покачивались крылья огромных лайнеров. Но не у кого было теперь спросить, когда деда не стало, а что же тогда одно государство, или один народ, или один язык значат для целого мира? И значат ли вообще?
Вдали на горизонте, синели горы с белыми вершинами, сильный и рослый дуб хранил свое молчание и щедро отдавал тень нашему уютному двору. И еще вспомнились слова Джойса: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться».
Когда самолет оторвался от земли, то здание аэропорта, земля, дома, дороги показались хрупкими и нежными, как детский конструктор, модель города, который тщательно собираешь из мелких деталей. Франкфуртское небо затянуло, посыпал мелкий дождичек, но мы уже поднялись выше, в белые холодные облака.

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here