В статье «Когда русская литература – это не русская литература?» автор анализирует практический опыт перевода литературы Центральной Азии, затрагивает проблему идентификации произведений художественной литературы, отличную от классической лингвоцентричной теории 19 века, идентифицируя литературу по признаку ментальности в контексте современного постколониального мышления.

Об авторе

Шелли Фэйрвезер-Вега – переводчик художественной литературы с русского, узбекского, казахского языков на английский. В 2006 году окончила магистратуру Вашингтонского Университета в области исследований России, Восточной Европы и Центральной Азии, президент Общества переводчиков Северо-Запада Америки. Живет в г. Сиэтл, США. Сотрудничает с проектом творческих переводчиков из Великобритании, Ирландии и США, «RusTrans» с центром в Университете Эксетера, Великобритания, который финансируется Европейским исследовательским советом (European Research Council). Проект рассматривает творческий перевод как политический феномен.

ШЕЛЛИ ФЭЙРВЕЗЕР-ВЕГА

КОГДА РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА – ЭТО НЕ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА?

Русские дети во дворе не хотели брать ее в свои игры.

«Калбитка, калбитка!» – кричали ей.

Мама не обижалась, потому что не понимала.

Асель Омар, «Черный снег декабря»

 Как переводчик с русского и узбекского языков, я часто застреваю между двумя мирами, пугающе похожими и непримиримо разными. За всю мою карьеру только половина текстов жанра художественной литературы, которую я перевела, была по-настоящему русской в ​​том смысле, что написана людьми, которые считают себя русскими и живут в России. Мой проект для РусТРАНС – это два рассказа из будущей антологии рассказов казахских женщин-писательниц. Одна из авторов носит вполне русское имя Надежда Чернова, имя другой – Асель Омар, звучит совсем не по-русски. Чтобы устранить все сомнения относительно своего национального происхождения, Омар больше не использует окончание -ова, которое было прикреплено практически ко всем центральноазиатским фамилиям (-ов для мужчин) в советское время для придания более русского звучания. Половина рассказов будущей антологии, включая эти два, были написаны на русском языке. Другая половина –  на казахском языке. Так русская ли это литература?

Моя первая реакция – сказать «нет». Писатели из Центральной Азии, с которыми я работаю, не считают себя наследниками Пушкина и Толстого, хотя многие из них тщательно изучили их творчество. Скорее всего, они произошли от людей, жестоко преследуемых преданными поклонниками крупнейших звезд русской литературы. У них может быть общий язык, но этот язык навязан им колониальными властями; тематически их культурное наследие отлично от русского, к нему можно прислушиваться, это другие эпические герои, другие мифы, религия, ценности и история. И как переводчик среднеазиатской литературы я обижаюсь от имени всего огромного и разнообразного региона, когда читатели видят узбекскую или казахскую литературу как особую, второстепенную, экзотическую отрасль русской литературы. К сожалению, это случается на удивление часто – больше, чем кажется людям, образованным в соответствии с западной традиции, якобы предупрежденным против соблазнов ориентализма и склонных к постколониальному мышлению.

Узбекский писатель в изгнании Хамид Исмаилов зашел так далеко, что заявил, что все смотрят на этот вопрос неправильно: дело не в том, что узбекская литература – это дикая заводь русской литературы; скорее русская литература обязана всем своим существованием среднеазиатской литературе. Главный герой альтер-эго Исмаилова в «Чужих и пчелах» на ходу придумывает эту теорию, когда его просят прочесть лекцию о русской литературе для европейской аудитории, и он оказывается совершенно неподготовленным, импровизируя следующим образом: «Русская литература – это огромный океан. Но даже океан измеряется его береговыми линиями. Он берет начало с его береговых линий. Если у него нет береговых линий, он не существует. Форму океана придает его береговая линия. […] Возьмите пять романов Достоевского. По сути, это не что иное, как Хамса, переписанная заново. Но все это уже другая история », – заявил я […] Когда я закончила этот перевод, дела пошли в таком направлении, что я, по сути, не была ученицей Бунина и Ахматовой; нет, исторически говоря, это они были учениками моей национальной литературы.

Не уверена, что зашла бы так далеко, описывая два казахских рассказа, которые перевела для Рустранс. Оба были написаны изначально и исключительно на русском языке, с одной стороны (даже слово «калбитка» в приведенной выше цитате было оскорблением расплывчатого и недокументированного происхождения, используемым русскими для принижения местных жителей, так что это тоже русское слово). Каждый среднеазиатский писатель моего возраста и старше вырос и получил образование в основном при советской системе с ее строго единообразной учебной программой для всех республик и учебных заведений. Это означает, что художественная литература из этого региона может иметь сильное сходство с художественной литературой из собственно России (как и русскоязычные произведения из столь разных мест, таких как Украина, Латвия, Бруклин или Израиль). Но чем больше я перевожу с узбекского, казахского и таджикского языков, тем больше я обнаруживаю идей и точек зрения, которые вовсе не являются русскими.

Рассказ Черновой «Невеста Аслана» – это история о девушке с русским именем Милочка, которая жаждет любви. После непродолжительных и неприятных отношений с пьяницей из России она решает уехать из города. Милочка путешествует на край земли и оказывается в деревне у моря, полной женщин, одетых в черное, которые говорят на другом языке. Хотя автор не указывает прямо, где она оказалась и на каком языке там говорят, мы понимаем, что ее прежнее место – стандартный советский город середины 1970-х годов, а это новое пристанище – совсем другое. Милочку берет к себе старая женщина, которая хочет обручить ее со своим красивым сыном, который тридцать лет назад ушел на войну и до сих пор не вернулся. Наша героиня соглашается и, наконец, находит свое место в мире. Итак, здесь у нас есть персонаж, покидающий Россию, или место, заменяющее Россию, изучение нового языка и создание семьи с людьми, все еще разоренными, тридцать лет спустя, советским участием во Второй мировой войне. Это совершенно не похоже ни на один русский рассказ о Великой Отечественной войне, который я читала.

В центре сюжета Омар «Черный снег декабря» молодой человек по имени Рустем, журналист, этнический казах, вспоминает забытый момент в истории Казахстана: три дня протестов, насилия и арестов, вызванных кадровыми перестановками в Коммунистической партии в декабре 1986 года. Момент, известный людям, которые помнят его просто как Желтоксан, «Декабрь». Рустем вспоминает страх и тревогу, которые испытала его казахская семья во время этих событий, а также разную реакцию их русских, еврейских и корейских друзей и соседей. Он также размышляет об истории своей собственной семьи: его «дореволюционный» дедушка был оставлен сиротой большевиками и продолжал работать советским шпионом, храня в памяти произведения диссидентских русских и казахских поэтов. Русские писатели также изображают двусмысленность советской системы и способы простых людей справляться с ней – хотя обычно они делают этих людей русскими, а иногда и евреями. Но мог бы типичный русский писатель уволить такого персонажа как Рустем с работы, несколько лет спустя в независимом Казахстане, за то, что тот писал об этом деликатном периоде в истории страны и благополучно ушел через холодную ночь, устремленный в будущее? Я не уверена.

У этих очень разных историй есть одна общая черта: они сосредоточены на переживаниях людей, которые «настоящая» русская литература держит на периферии, на «береговой линии» Исмаилова. Они позволяют персонажам Центральной Азии быть настоящими, обычными людьми, а не просто экзотическими иностранцами. Мрачные женщины в черном, а не взбалмошная Милочка, – главные персонажи рассказа «Невеста Аслана». Казахское население Алматы – это те, кого просят не говорить на родном языке, чтобы никого не обидеть в рассказе «Черный снег». Когда я читаю и перевожу эти истории, я вижу, как работает деколонизация. Русский язык и русскость – это вездесущий факт жизни, но не в этом суть. В этой литературе русским не обязательно быть рассказчиками. Русские не обязательно учат нас, чем может быть русская литература,

Если эти русскоязычные произведения такие нерусские, то где мне подавать заявку для участия в такой ​​программе, как RusTRANS? Почему я прячусь в рассылках и группах Facebook о русских переводах? Чисто практический ответ заключается в том, что нет программ КазТРАНС или УзбТРАНС, нет рассылок о казахских и узбекских переводах. У нас просто не хватает переводчиков с центральноазиатских языков (пока) и недостаточно (пока) интереса к этому новому типу среднеазиатской литературы, и без моих товарищей по русскому переводу мне было бы очень одиноко на конференциях. За этот вид литературы награды не присуждаются. Нет никаких сообществ, за которые можно было бы бороться, и почти никакой институциональной поддержки, а то, что действительно существует, исходит из источника, который вызывает у меня недоверие: казахские и узбекские политические машины. Так что пока я занимаюсь переводом с русского, и планирую и дальше смело работать по двум направлениям и делать все возможное, чтобы привлечь внимание любителей русской литературы к нерусской русской литературе.

Оригинал статьи  здесь.

Официальный веб-сайт Шелли Фэйрвезер-Вегаwww.fairvega.com.

 

 

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here