Горан Симич (Goran Simić)

 Поэт и писатель Горан Симич родился в 1952 году в Югославии. Автор рассказов, пьес, оперных либретто. Работал редактором и обозревателем в журналах и на радио. Эмигрировал из Боснии и Герцеговины в Канаду в 1996 году под эгидой Канадского ПЕН. Сейчас живет в Сараево.

Является резидентом Колледжа Мэсси Университета Торонто (1996), стипендиатом Флека в Центре искусств в Банфе (2000), был писателем в резиденции в Университете Гвельфа (2006), писателем в изгнании Университета Альберты (2011).

Произведения Горана Симича переведены с сербского на 15 языков и включены в антологии Scanning the Century (Penguin, 2000), Banned Poetry (Index of Censorship, 1997). Лауреат премии Хеллмана-Хэммета ПЕН США «За свободу писателя» (1994) и Народной премии Канады (2006). Сборник Горана Симича «Восход в глазах снеговика» признан лучшим поэтическим сборником Канады 2012 года по версии Канадской Авторской Ассоциации.

Автор книг «Бегство с кладбища» (Oxford University Press, 1997), «Иммигрантский блюз» (Brick Books, 2003), «Из Сараево с печалью» (Biblioasis, 2005). Избранные стихотворения опубликованы в Великобритании, Румынии, России, Болгарии.

 

Предисловие и перевод с английского Асель Омар

 

Мой акцент

Люблю мой акцент, люблю это дикое море,

что обрушивается на мой неискусный язык.

Вы не услышите такого акцента ни в утренних новостях,

ни в шорохе бумажных объявлений о работе

на уличных столбах.

Он во мне, все еще беседующем в своем воображении с рыбой,

он в стакане воды.

По моему акценту ты узнаешь все о моем прошлом,

он своеобычный.

Мой дед был рыбаком,

я вырос в доке

в ожидании его возвращения.

Когда я родился, дед соорудил огромный аквариум,

и каждый раз, запуская в него рыбок,

давал им имена, что мне следовало запомнить,

и следующее… и еще одно… и еще.

Помню, первые две именовались «Я – есть»,

Вся прелесть речи с того момента явилась мне

на переливах чешуи.

Я обучался, глядя на аквариум,

и различал слова по молчаливым оттенкам цвета.

Мой дед ночами

по возвращении домой

составлял фразы, сочетая рыбок,

одну за другой.

Так я учился говорить.

Я покинул дом в тот день, когда дед ушел в море

за черной рыбой

и больше не вернулся.

И вот я в пустоте комнаты,

как в аквариуме,

общаюсь с призраками рыб,

что были словами,

беседую с тенями, плывущими

поверх бумажных объявлений, сорванных с уличных столбов.

«Мне нравится мой акцент…

Мне нравится мой акцент…» –

повторяю снова и снова,

чтоб более не вопрошать себя,

кто я теперь.

Я – сущий? или я просто та черная рыбка,

что моему деду не довелось поймать.

 

Обычный человек

Я обычный человек с ушами обычного шелка,

мой голос – я некогда уже слышал его,

он подобен эху.

Я более не ошибаюсь:

моя нога, та, что лишь на небесах вновь невредима,

– обычный палисандровый костыль.

и когда я разглагольствую о цветах,

мой голос пахнет землей,

изрытой слепыми кротами.

Я более не ошибаюсь.

Мне ведомо, что стрельбища, ночами полные мрачных людей,

живут по закону,

кого-то охраняющему

от моих пороховых снов.

Признаюсь, порой я плачу по ночам,

но ведь и другие плачут.

Немало людей я знал, и все они напоминают мне

меня самого.

Иные существовали в трупах, уже утилизированных,

другие – в трупах,

что еще дышат, но дыхание их едва сможет распознать

даже чуткое ухо.

Однако же у всех в глазах была покорность. Всем им нравились собаки.

Я входил в девичьи кельи, занесенные снегом,

Вдыхал запах постельного белья и представлял

черные чулки, снятые с прелестных ножек

лишь для меня одного.

Но и другие так делали.

Иногда, глядя в окно, я замечаю хлебные крошки

в волосах женщин, которых я некогда любил.

Ныне это чужие женщины,

чужой хлеб.

Я обычный человек, и мне ясно:

когда б я ни родился, умру молодым.

Я умираю каждый день, и больше не боюсь

нечаянно увидеть собственное бледное лицо,

проплывающее мимо.

Вот почему я сплю не торопясь.

Лишь иногда

Я грущу и плачу,

хоть и не знаю, отчего.

И мне жаль, что я плачу

простите, я не знаю, почему я это делаю.

Но и другие так делают.

 

Отец и пчелы

Я понимаю теперь, что мой отец не вывел смысла из войны,

как и из жизни пчел.

В начале Второй мировой

он облачился в форму и отправился воевать с фашизмом,

оставив наш дом и свои ульи.

Когда пчелы одичали и стали нападать на детей,

местные жители уморили пчел дымом.

После двух лет новой войны

отец вернулся в наш старый дом

и снова занялся разведением пчел.

Он перестал читать газеты,

все меньше и меньше ругает власти

и исчезает, когда кто-то заводит разговор

о политике.

Недавно он прислал мне банку меда. Я еще не открывал.

Я слышал, что в десяти километрах от нашего дома

Четыре тысячи человек были убиты и зарыты в землю.

Я слышал, что запах липы теперь заглушает запах гниющей плоти,

зарытой на том футбольном поле.

Говорят, людям не спится по ночам

когда детонируют пустые желудки мертвецов,

они взрываются летом, в жару.

Мой отец не вникает в это все.

Он лишь разводит пчел и присылает мед.

Я пролистываю энциклопедии, чтобы узнать

как далеко могут летать пчелы и боятся ли они смрада.

Тогда я начинаю плакать.

И не могу объяснить своим детям, почему я запрещаю им

открывать банку меда, что прислал отец.

Солдат и пасечник,

он не вывел смысла из войны,

как и из жизни пчел.

 

Кто это будит меня?

Заключенные ходят по кругу. Утро. Темно.

Шаг за шагом они освобождаются от пожизненного страха.

Из-за них я просыпаюсь,

охваченный ужасом:

а вдруг я на той стороне,

что считается неверной?

Я замечаю, что моя комната с каждым днем уменьшается,

часто слышу, как в стене трудятся каменщики.

Где граница стыда?

В чьей постели я проснулся?

Спи, Горан, спи.

Ночь существует только для того, чтобы предупредить тебя

о встрече со мной.

Годы идут, пьяные, полные страха.

Я все ближе к пропасти. Или я уже погиб?

Бог иногда стучит в мое замерзшее окно,

но я не впускаю его, потому что

у него глаза заключенного, и он вопрошает все об одном: почему?

Если бы я знал.

Я всего лишь наполовину смиренно дышу, наполовину умираю

в поисках места, где раньше была дверь, ведущая на волю.

Спи, Горан, спи.

Заключенных не существует.

Куда ты идешь, отец, в своих тапочках?

Сейчас утро. Еще темно. Ложись спать!

Оставь пустой футляр револьвера,

и перестань бродить, словно заключенный.

Мы ведь покорны, так не спрашивай меня ни о чем.

Я часто встречаюсь с тобой где-то внутри себя самого, и ты

задаешь тот же вопрос: почему?

Как будто сам не знаешь, что творится в твоей голове,

когда спрашиваешь меня, какой стороной

нужно носить медали.

Кому ты сдал в аренду своего сына,

Я допытываюсь тихо, чтобы мать не слышала,

слепая, но вечно бодрствующая, ведь она обязательно спросит меня:

Что происходит там, по ту сторону от нас? Если бы я знал.

А потому спи, Горан, спи –

как спят овцы, бабочки

и покорные люди.

 

Аэропорт

Летим. Послушай, мы летим,

и в чреве самолета я улыбаюсь тебе.

Вот тебе кошелек, в котором ты найдешь

лишь билеты, покрытые пылью.

Дарю тебе белые перчатки,

и топор, в его лезвие можно смотреться как в зеркало.

Ты молчишь, глядя

на стюардессу в армейской форме.

Ты молчишь, молчишь.

Ангелы, покрытые копотью, стучат в окна, продавая медали,

ожерелья из никелированных звезд.

Красавцы дьяволы-революционеры

предлагают нам стаи прирученных облаков,

старые богини торгуют былым великолепием

а ты прячешься за газетой.

Какой нынче год?

Ты помнишь номер своего авто,

ты знаешь номер нашего рейса?

Мы летим, послушай,

мы священные свиньи, летим,

нас, обычных героев, можно встретить у цирковой кассы.

Мы летим, говорю тебе,

хотя мне кажется

мы даже не покинули взлетно-посадочной полосы.

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here