Асель Омар

НЕБЕСНОЕ БРАТСТВО САРАЙШИКА
Повесть
К 750-летию Золотой Орды

1.
На базаре Сарайшика шаман Еринчин видел, как капли воды, оброненные им из кувшина, закипали на поверхности зеркал, разложенных хозяином зеркальной лавки.
Зеркала никто не покупал. Их было много – круглые, треугольные, продолговатые, в металлических гнутых рамах и без них. Лежали под палящим солнцем. В одном из них отразилось лицо шамана.
Он обменял в лавке золотую монету на хлебные зерна. Молодая женщина протянула лавочнику серьги удивительной красоты. Тот придирчиво осмотрел их и отсыпал ей зерен.
Шаман двигался вдоль торговых рядов – повсюду предлагалась лишь сушеная рыба. С минарета доносился призыв к молитве.
Вернувшись на пасеку, шаман натянул на голову шляпу с сеткой и заглянул в улей. Осторожно достал соты и со вздохом осел на землю: все пчелы погибли.
В саманном домике, расстегнув на груди рубаху, он полулежал в трагической и потому даже какой-то величавой позе на своем простом топчане, обмахиваясь круглым китайским веером. Из слюдяного окошка он видел, как, заслышав призыв с минаретов, горожане спешили на службу.

Эмир Сарайшика вошел к муфтию, который восседал в своем кабинете. Имам встал ему навстречу, они обнялись. По знаку эмира слуги внесли подношения – дорогие ткани, золотые монеты.
Эмир припал к руке муфтия, опустился перед ним на колено:
– Хазрет, Яик обмелел, травы выгорели, и начался падеж скота. Хлеба не взошли, и наш процветающий, богатый город кормится лишь рыбой… Молитесь, хазрет, молитесь, как только можете… Просите о дожде, о спасении от смерти.
– Великий эмир, ваши слова будут переданы имаму каждой мечети…
Тем временем высочайшая супруга городского эмира в своих покоях вызвала визиря:
– Пошлите гонцов к Еринчину, пусть немедленно явится во дворец.
Визирь поклонился:
– Будет исполнено…
Еринчин прихватил войлочный башлык, подбитый лисой и с пером филина на макушке, запахнулся в выходной стеганый бешмет, выправил наружу воротник белой рубахи, сверху набросил лебяжью накидку. Также он захватил комуз, надел браслет из высушенных ягод барбариса, нанизанных на суровую нить, всунул ноги в остроносые туфли на высоких каблуках, украшенные совиными перьями, и поспешил вслед за гонцами.
По прибытии во дворец эмира Еринчин сразу был препровожден в покои высочайшей супруги. Он склонил голову, едва ступив под высокие деревянные своды, освещаемые солнцем из высоких стрельчатых окон. Стражники подталкивали его вперед, по золотым нитям шелкового ковра, ведущего к трону.
– Целуй! – шепнули ему.
Еринчин упал на колени. Не поднимая глаз, высунул голову вперед, узрел край белоснежной парчовой одежды, вышитой мелкими розовыми камешками, и ткнулся в нее лбом. И только тогда поднял глаза.
Сверху, с трона на него смотрела красивая женщина, тугие ее косы, как змеи, разметались по белой парче платья, сапфиры блистали в диадеме, спускаясь на цепочках по голубым, будто мраморным, вискам, вниз, на плечи. Она сделала властный знак тонкой и нежной рукой, унизанной перстнями:
– Поднимись, Еринчин.
Тот повиновался. Теперь ему удалось разглядеть свиту, безмолвно обступившую трон по обеим сторонам, и наследника, десятилетнего мальчика дивной красоты, сидящего на стульчике рядом с матерью. В толпе шаман приметил послов из Литвы, в высоких меховых шапках, и генуэзского купца в темно-зеленой бархатной мантии, отороченной норкой, из-под мантии выглядывали ноги негоцианта в тонких красных штанах и длинноносых башмаках.
Все с ожиданием смотрели на шамана, а он в испуге – на них. Лишь наследник, не обращая ни на кого внимания, все натягивал свой игрушечный лук, пуская маленькие стрелы в пол.
– Тебе известно, Еринчин, что наш великий эль постигла беда, большая засуха, и наш народ питается одной только рыбой и икрой. Слава Тенгри, рыба пока водится в изобилии в Яике и Едиле. Ты знаешь также, что наш супруг отдал приказ всем приходам молиться о дожде. И мы приказываем тебе, Еринчин, мы просим тебя помочь нашему городу… – высочайшая супруга замолчала, обдумывая что-то, а шаман склонил голову в знак признательности за доверие.
– Мы просим тебя, – продолжила супруга, – вызвать дождь, как делали это наши предки, уповая на способности такие, как у тебя.
Она встала, и знаком руки поманила за собой шамана, удаляясь в комнату в глубине приемной залы. Придворные расступились, пропуская госпожу и шамана, цокающего каблуками по мраморному полу. Повелительница ввела Еринчина в небольшую комнату со стенами, задернутыми занавесками.
– Здесь, – сказала она, – устроена слуховая дверца, со всего дворца сюда стекаются трубы, по которым разговоры всех, кто находится во дворце, можно услышать своими ушами, приникнув сюда.
Она распахнула штору, за которой обнаружилась маленькая квадратная латунная дверца, и отворила ее.
– Это сделал зодчий по нашему приказу. Так мы можем знать о заговорах. Но никто не может слышать того, кто находится в этой комнате. Стены ее обиты многослойно мягкими материями и металлом. Еринчин, расскажи мне о бозкуртах… – неожиданно тихо, но требовательно сказала госпожа.
– О бозкуртах я могу только спеть, если вы прикажете, – ответил Еринчин.
– Пой прямо сейчас.
И Еринчин, настроив комуз, уселся на пол и запел.
– Есть в Дешт-и-Кипчаке братство небесных людей… – начал он, чувствуя неловкость, и стараясь постепенно преодолеть это чувство путем слушания собственного голоса.
Госпожа, привстав в кресле, пристально посмотрела ему в глаза. Смычок скользил по струнам, проникая в самое человеческое сердце, и голос пронзал слушательницу насквозь, да так, что у госпожи пот выступил на лбу, и задрожали руки. Шаман не обращал на это внимания, ему не впервой было наблюдать, как тяжело людям дается его пение.
– Среди людей, – звучал речитативом голос Еринчина, – живут духи и бозкурты – синие волки. Мы не видим их, они словно бы обычные люди – скотоводы, охотники, рыболовы, водители кораблей, воины, ремесленники, ханы или женщины. Но когда Земле и Небу становится так тяжело, что не выдерживают ни люди, ни духи, тогда среди людей появляются синие волки – бозкурты – небесные люди. Никто не знает, как они появляются, но они существуют, чтобы спасти мир…
Когда Еринчин окончил свой рассказ, госпожа, взволнованная, поднялась, скрестила руки на груди, и страстно блистая своими прекрасными темными глазами, зашептала:
– Еринчин! Заклинаю тебя! Укажи бозкурта! На нас готовит поход хромой Тимур по прозвищу Железный, красноголовые персы грозят войной. А мы обескровлены джутом и засухой. Спаси наш великий эль! Найди хотя бы одного бозкурта, хотя бы одного небесного! Я озолочу тебя, если укажешь, кто он – среди живущих? Где бы он ни был, наши верные слуги найдут его!
– Госпожа, бозкурты не всегда покорны ханам и эмирам…
– Не говори глупостей, они никогда не пойдут против своего народа!
– Повинуюсь…
– Сколько тебе нужно времени?
– Велите принести чан с водой, а на дворе развести костер, заколоть белоголовую корову и принести в дар подземному царству драгоценности, и я спрошу об этом.
– У кого ты спросишь, шаман?
– У того, кто умер, и сейчас пребывает в Эрлике.
Слуги по велению госпожи бросились выполнять требования Еринчина, и он вместе с ними спустился во двор.

2.
В персиковом саду, некогда цветущем, среди сухих, безжизненных кустов розмарина и иссохшего дикого винограда уже был разведен костер, и свита вместе со слугами, любопытствуя, толпилась вокруг. Еринчин, не обращая ни на кого внимания, снова настроил комуз и заиграл. Глаза его медленно закатывались, гортанные звуки полились из горла, порой они расходились на два голоса, отчего слушающие впадали в трепет.
В своем пении Еринчин начал свой путь в Нижний мир. От подземного холода его знобило, он стучал зубами, и хотя на улице стояла невыносимая жара, толпа в изумлении обнаружила, что усы и брови шамана покрылись инеем. Еринчин миновал уже первый круг Эрлика.
В руках он крепко зажал драгоценности, принесенные по приказу госпожи, навстречу ему устремились сыновья и дочери самого Эрлика, наглые и бесстыжие. Хохоча и глумясь над шаманом, толкая его, они требовали отдать им драгоценности. Но шаман крепко держал в руках перстни, цепи, ожерелья, браслеты, и, укрываясь дымом горящего жертвенного животного, спешил вниз.
Дочери Эрлика скинули с себя одежды и соблазняли Еринчина обнаженными телами, красивыми, холеными. Еринчин зажмурился и продолжил свой путь. Спускаясь все ниже, он чувствовал, как крепчает потусторонняя стынь, увидел мертвое ледяное озеро. Жутким загробным холодом веяло со стороны покоев Эрлика.
Наблюдавшие за шаманом люди во дворце эмира Сарайшика, в том числе и высочайшая супруга, видели, как он кружит вокруг костра, и даже не заметили, как во дворе появился эмир. Шаман тем временем стонал от боли и страха. Наконец, ему удалось достичь нижнего подземного яруса. Перед ним был Эрлик.
– Что нужно тебе, зачем беспокоишь меня своими глупыми криками? – грозно спросил властитель подземного царства.
Эрлик был весь в латах из синего металла, лицо его, сплошь покрытое волосами, грубое и бугристое, напугало Еринчина, но он собрал все свои силы и протянул драгоценности.
– Сюда! – скомандовал Эрлик. Еринчин опустился на колени и положил дары перед его ногами. Тот носком сапога разворошил дары, склонил голову, рассматривая подношение. Потом спросил:
– Что ты ищешь здесь, несчастный?
Видимо, дары пришлись по душе грозному исчадию преисподней.
– По велению земного эмира я ищу бозкурта!
– Ты с ума сошел, несчастный? Или дым твоих костров совсем затуманил тебе мозги? Бозкурты живут на земле! – и он рассмеялся раскатистым страшным смехом, от которого в жилах стынет кровь. – Неужели ты не способен сам распознать бозкурта? Ищешь помощи у аруахов?
– Мудрость твоя велика! – дрожа от страха, промолвил Еринчин, и упал на колени.
– Видно, на земле так плохи дела, что люди обращаются к мертвым?.. Ну, хорошо. Эй, Кутлы-Кая, где ты там?

3.
Перед Еринчином в облаках и отблеске костров, горящих в Нижнем мире без дыма, возникла фигура аруаха. Когда облака рассеялись, Еринчин узнал в призраке Кутлы-Каю, сокольничего хана Тохтамыша:
– Говори с ним! – приказал Эрлик аруаху, и исчез, будто его и не было.
– Что привело тебя, Еринчин? – спросил тихо Кутлы-Кая.
– Мне кажется… я так думал, – промямлил изможденный шаман, – не ты ли отец бозкурта?
– Раньше я не сказал бы тебе ничего, опасаясь за его жизнь. Но теперь он вырос и окреп… От вас, людей, ничего хорошего не жди…
– Ты ушел из нашего мира с обидой в душе?
– Я им не прощу… никогда не прощу… – словно преодолевая внутреннюю нестерпимую боль, отвечал аруах. – Уповаю на то, что мальчик отомстит за меня, иначе я не стал бы с тобой разговаривать… Слушай…
Еринчин опустил эти слова, все услышали только рассказ сокольничего о бозкурте – голосом самого Кутлы-Каи. Для этого шаман специально пошире раздул ноздри. Он глубоко дышал. Эмир и его супруга вздрогнули, они узнали голос:
– Когда я жил в Сарайшике, как-то на охоте, в лесу, неподалеку от города, я встретил Лесную женщину удивительной красоты. Я полюбил ее сразу и предложил стать моей женой… Она ответила: «Я тоже полюбила тебя, но ты сможешь взять меня замуж при одном условии: ты никогда не должен видеть меня обнаженной при лунном свете». Я удивился, но любовь была сильна, и я дал ей свое обещание. Мы стали жить вместе, и вскоре она забеременела. Однажды летней ночью, когда она купалась в реке, я не удержался и стал наблюдать за ней, она была прекрасна…
Женщина смело вышла из воды обнаженная, думая, что находится в одиночестве. Но вдруг почувствовала мой взгляд из-за зарослей ивы. И тогда я увидел: тело ее было совершенно прозрачным. Она ведь не была человеком.
Она обернулась и сказала: «Теперь я не смогу жить с тобой. А ребенка, который во мне, я не смогу забрать с собой в Лес, ведь он человек. Придет срок, я оставлю его на дороге». После этих слов она исчезла. Я корил себя, плакал, кричал: «Верни-и-и-ись, верни-ись…».
Ранней весной на дороге недалеко от города я наткнулся на тряпичный сверток, который шевелился и жалобно пищал. Подняв его, я увидел в нем младенца мужского пола, и понял, что Лесная женщина принесла мне сына.
Шаман продолжал вещать голосом Кутлы-Каи, и все, кто слышал его, понимали: кудесник сейчас не с ними, среди выжженного солнцем сада, а во власти высших сил:
– Я назвал сына Эдиге. Теперь ему шестнадцать, он живет у моей сестры в Новом Сарае – с тех пор, как я отправился в мир иной… Я умер, и свидетельствую об этом…
Голос Кутлы-Каи смолк, а Еринчин, обессилев, так и остался лежать на земле, только грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Эмир сделал знак слугам, те подняли прорицателя на руки и пронесли в покои. Там уложили на постель и оставили подле няньку, и у дверей – стражника.
Нянька, взрослая крупная женщина, принесла свежих лепешек и шербета, напиток из зверобоя и ромашки в кувшине, поставила на стол. Еринчин спал. Она взглянула на него, вздохнула, будить не решилась, присела рядом. Чтобы проверить, не умер ли Еринчин от своих непосильных трудов, она осторожно тронула его за плечо, позвала:
– Еринчин!
Тот не отзывался. Нянька приникла к его груди, услышала слабый стук сердца. Вдруг рука его шевельнулась, женщина обернулась. Еринчин открыл глаза:
– Сколько я проспал, Хадиша?
– Сегодня уж седьмой день.

4.
Служанка налила полную чашу молока и подала Эдиге. Глиняный кувшин покрылся холодными каплями – молоко было прохладное, только из погреба, день был жаркий. Он пил, а она смотрела на него, черноволосая и красивая, и улыбалась. Эдиге поднял на нее глаза, отставил молоко, обхватил девушку и прижал к себе. Она засмеялась. Молоко из опрокинутого кувшина растеклось по столу.
– Учитель уже пришел, – в кухню вошла тетушка.
В маленькой полупустой комнате с грифельной доской на стене учитель писал на доске по-арабски:
– «Книга примеров по истории арабов, персов и берберов и их современников, имевших большую власть»… После распада Римской Империи, в семнадцатом году Хиджры войско под предводительством халифа Умара подступило к Иерусалиму… Повтори, Сахарная голова.
– Учитель, в «Мукаддиме» написано про «асабиййя»… Я решил, что это хорошо.
– Почему?
– Это основа военно-аграрных империй…
Учитель снова написал на доске по-арабски.
– Записал?.. Хорошо ли ты понимаешь это? Нравственная сила, связь боевого духа и солидарность общества… Повтори.
Эдиге повторил.
– Учитель, Ибн Хальдун пишет, что…
– Вернемся к арабским глаголам, пиши на доске. Итак, как будет «я хотел бы прочесть»?..
Эдиге выводил на доске список спряжений. Мимолетом он взглянул в окно: на площадке для кулачных боев уже собирались его друзья.
– Назавтра выучи наизусть третью часть второй главы «Мукаддимы», Сахарная голова. Белая Сахарная голова. И в кого у тебя голубые глаза?
Эдиге поклонился, и, дождавшись, когда учитель покинет дом, опрометью выбежал на улицу.
На площадке стреляли из лука по тыквам. Эдиге натягивал лук, целился. Тетушка из окна любовалась на него:
– Как будто от пери родился, – сказала она служанке. Увидев, как та светится от счастья, глядя на Эдиге, сердито дернула ее за косу.

5.
Шаман сосредоточенно разглядывал рисунок резного потолка над балдахином. Раздался шепот слуг из коридора, послышались шаги: видимо, приближался эмир. Еринчин отвлекся от прекрасного узора.
– Не вставай, – махнул рукой эмир и присел на край постели. – Во дворец «Золотой камень» к хану послан гонец со свитком, на котором писарь записал все, что ты говорил о бозкурте… А дождя все нет… – прибавил он, помолчав.
– Не располагает ли временем величайший эмир? – спросил шаман.
– Говори.
– Где мой комуз? – спросил Еринчин.
Эмир сделал знак слугам. Шаман стал напевать, кружиться по комнате. Эмир уже испугался вначале, что прорицатель от переутомления выжил из ума, но прерывать его не стал.
– Помоги, помоги, Хозяин дождя, помоги, Буркут-баба, помоги, богиня Йер-Суб, мы просим вас… мы просим тебя… мы просим тебя… Побойся гнева Тенгри, заклинаю тебя, заклинаю, заклинаю, – бормотал Еринчин.
И вдруг на глазах эмира и няньки, а также стражника у дверей на чистом голубом небе маленькие облачка стали собираться вместе, они сгущались, превращаясь в огромные грозовые тучи, и с небес обрушился мощный, сокрушительный ливень!
Павлины сложили хвосты и попрятались в беседке. Вода заливала все вокруг. На заднем дворе девушки развешивали белье. Они, глядя вверх, обращая свое изумление богу, раскинули руки и стали танцевать, подставляя лицо живительным дождевым струям.
Горожане оторвались от своих повседневным забот, высыпали на улицы, дети прыгали по лужам, и все до одного возносили хвалу всевышнему. Дождь заливал лавки торговцев в рабаде, стучал по зеркалам, лежащим на земле, барабанил по крышам, щедро наполнял блюда и кувшины чистой прохладной водой…
Вода в Яике прибывала, голуби, кошки и собаки жадно пили воду, стоя рядом мирно, как в раю. И если можно было взглянуть на город сверху, с небес, то можно было заметить, что и вокруг, в лесах и лугах, всякая живая тварь – косуля, волк, ящерица, цапля, сходились, как во времена Ноя, к ожившим озерцам и речкам в окрестностях великого города Сарайшика. С грохотом откинулись крышки дворцовых резервуаров, принимая небесную благодать.
– Дождь будет идти три дня, – сказал шаман. – А через неделю – еще три дня…
Эмир смотрел в окно на дождь, заливавший подоконник.
– Что ж ты раньше не помог, проклятый? Надо было пригрозить тебе мучительной смертью, ты бы постарался.
– Небеса не спрашивают меня, я спрашиваю их.
– Готовься, завтра тебя отвезут к хану.

6.
Рано утром паланкин с Еринчином слуги несли во дворец «Золотой камень». Дождь все лил, и шаман, отодвинув шторку паланкина, с удовольствием наблюдал как иссохшая, растрескавшаяся земля, еще недавно покрытая солончаками, напаивается водой, оживают травы и радуются люди.
В приемной зале на церемонии, посвященной дождю, собралось немало народу. Хан Тохтамыш принимал муфтия с его свитой. Муфтий почтительно наклонился к хану:
– Наши молитвы были услышаны, всевышний послал на землю дождь.
Хан наградил муфтия золотыми монетами, принесенными слугами на подносе, и отпустил. Уходя, муфтий заметил ожидающего приема Еринчина:
– Тьфу, дьявол! – бросил он. – И зачем только великий хан слушает язычника?
В тронной зале постепенно не осталось никого, кроме двух стражников. Хан принял шамана ласково. В руках Тохтамыша был свиток со словами Кутлы-Каи.
– Эмир и его супруга говорили о тебе… Так ты найдешь синего волка? – спросил хан. – Хотя бы первого?
– Второго… Я найду второго, великий хан, – сказал Еринчин.
– Почему второго? Смеешь говорить с ханом загадками? Или хочешь, чтобы я отрубил тебе голову? – вскричал он, но тут же замер, пораженный: глаза шамана блеснули холодным стальным блеском, уши его заострились, лицо вытянулось.
– Я знаю только одного… – повторил Еринчин и, как показалось хану, хищно улыбнулся, обнажая зубы. Хан побледнел: это были не человеческие зубы, а волчьи клыки.
– Если ты вздумаешь шутить со мной, используя свои колдовские штучки, тебе точно не поздоровится. Даю тебе три дня, приведешь бозкурта – останешься жив, нет – пеняй на себя. Ступай! –сказал хан зло, и стал.
Шаман пал ниц, и так и лежал на полу, пока за ханом не закрылась дверь.
Ночью из городских ворот вылетел, как стрела, степной волк, в лунном свете шерсть на его загривке отдавала синевой. Пустовал дом Еринчина, лишь бешмет его, в котором он посещал дворец, висел одиноко на стуле, а распахнутая калитка поскрипывала на петле, качаемая ветром.
Эдиге при свете масляной лампы изучал чертеж арбалета из сборника Саладина. Выйдя из библиотеки, он неслышно проскользнул мимо комнаты, где мирно посапывала тетка, и направлялся на поляну за город, где еще занимались метанием копьев его товарищи, явственно понял, что за ним кто-то наблюдает. Он все оборачивался, искал глазами, вглядываясь во тьму, кого-то неизвестного.
Направляясь к дому по тихой узкой улочке, он несколько раз обернулся, но никого не увидел, и в глазах его появилась тревога. Вернувшись домой, все ворочался на своей постели, не мог уснуть, и, наконец, вышел во дворик, чтобы попить воды из колодца.
Было темно, лунный свет ложился затейливым узором на землю сквозь вишневые деревья во дворе. Эдиге заглянул в колодец. Когда он поднял голову, перед ним, словно из-под земли, вырос незнакомец в островерхой войлочной шапке, на руке его был барбарисовый браслет. Это был Еринчин.
– Ну, вот я и нашел тебя, Сахарная голова, – сказал он. – Дай и мне напиться, я три дня был в пути.
Эдиге зачерпнул воды и протянул и ему ковш.
– Пойдем, повоем на луну, я тебе все расскажу, – сказал незнакомец.
Повинуясь внутреннему голосу, Эдиге пошел за этим человеком, будто знал его сто лет, и даже не удивился этим странным словам о луне. Как завороженный, шел он на лунный свет вслед за незнакомцем.
– У тебя клыки волчьи, как и мои. Посмотри, – сказал, в свою очередь, Эдиге и продемонстрировал шаману ряд своих белых зубов. Они были в точности такие, как и у Еринчина.
– Больно-то не старайся, мне известно, что ты бозкурт. А ты знал об этом? – удивленно спросил шаман.
– Нет. Я понял это, когда увидел тебя. Кто ты, кто твои родители?
– Люди.
– А мои умерли… Я ждал тебя, Еринчин.

7.
Поздний подвыпивший прохожий, неверной походкой следуя по тихой узкой улочке Нового Сарая мимо стрельбища, увидел, как два волка, черный и белый, выли на луну. Прохожий протер глаза, снова поглядел вдаль: волки исчезли.
– Привидится же такое, надо бы мне меньше пить вина… – сказал он сам себе и двинулся дальше. Но снова пугающий вой раздался в ночной тишине, и прохожий с криком кинулся прочь.
Утром шаман в сопровождении Эдиге явился в дом Эртюрка, сверстника и неразлучного друга по играм и стрельбе. Глядя, как мальчик с легкостью поднимает овечью тушу, Еринчин и Эдиге притаились за оградой.
Эринчин скинул рубаху и с наслаждением обливался холодной водой. Он был сложен прекрасно, крепок и силен, как Эдиге. Шаман приметил и его небольшие клыки. Он сказал Эдиге ждать, а сам направился к дому, где спросил хозяина. Предъявил отцу Эртюрка ярлык, выданный в ставке хана в Сарайшике о том, что Эртюрк обязан прибыть в ставку на воинскую службу.

8.
Новобранцев из Нового Сарая, собранных Еринчином, во дворце «Золотой камень» встретил эмир:
– Хан желает испытать бозкуртов, – сообщил он.
На поле для состязаний был устроен помост под навесом для хана и свиты. Народ заполонил площадь. Было объявлено, что победитель будет назначен темником.
Эдиге вышел победителем в стрельбе. Гордость за нового темника не покидала Еринчина, который наблюдал за состязанием. Он знал, что город уже отливает пушки и кует латы и кольчуги. Это предстояло узнать и Эдиге.

9.
Когда народ расходился по домам, а победителей пригласили в ханский шатер, чтобы отобедать, собравшиеся услышали конский топот и крики верховых:
– Персы!
В лето семнадцатого года правления великого хана Тохтамыша случилась страшная битва. Легкие и быстрые персидские колесницы со всех сторон подступили к городским стенам. Число пехотинцев было настолько велико, что войско закрывало собой горизонт от края до края. Однако город Сарайшик приготовился к осаде. Тюрки бились с персами три месяца днем и ночью. Немало славных воинов Тохтамыша полегло в этой битве, но и персы потеряли многих. С городской каменной стены захватчиков встречали кипящей смолой, градом стрел из бойниц городских стен, пушечными ядрами.
– Кутлы-Кая! – крикнул Эдиге и бросился вперед, увлекая за собой конницу.
Он и его товарищи бились бесстрашно. Эдиге на коне каждым взмахом своей сабли лишал жизни одного перса. Стрела пронзила его плечо, кровь сочилась из раны, но никто не мог его остановить. Обескровленные, побитые, персы откатились назад:
– Будь ты проклят, темник Эдиге! – раздавались крики побежденных.

10.
В город Сарайшик входил караван из Китая. Генуэзский купец остановился у ворот караван-сарая, где навстречу ему тотчас выбежал слуга. Пока разгружали ткани и фарфор, купец ревностно следил. Во дворе караван-сарая слышалась многоязыкая речь, под навесами, в тени, попивали чай китайцы и генуэзцы, прибывшие ранее.
С балкона купцу было видно, как Эдиге в окружении женщин, смеющихся и ярко одетых, поднимает чарки с вином в кабаке:
– Эй, подайте-ка нам еще вина! – крикнул он служке.
– Бутыль вина темнику Эдиге! – крикнул служка виночерпию, и тот поспешил наполнить еще одну бутыль.
– Какой ты красивый, Эдиге! – говорит женщина. – Какой сильный! Ты настоящий воин…
– В детстве меня называли Сахарная голова, – сказал Эдиге и поцеловал ее в губы.
– Ты и сладкий, как сахар! – рассмеялась женщина.
Новое увлечение появилось у Эдиге – он сделался искусным каменотесом. Выстроил мастерскую с соломенной крышей в пристройке к дому, подаренному эмиром. В мастерской ждали своего преображения несколько туфовых и гранитных валунов. Два камня были уже готовы – надгробия с каменными узорами и картинами на сюжеты старинных легенд и сказаний.
Эдиге ходил на реку, выбирал камни. Говорили, что он чувствует души камней. Однажды, выбрав один, он поднял его и понес на спине в мастерскую. Эдиге выбивал рисунок стрелка с луком на каменной стеле, когда явился Еринчин.
– Похоже, ты знаешь души камней, – сказал шаман, когда они присели отдохнуть, и Еринчин закурил длинную медную трубку.
– Дорогой Еринчин, мне нравится угадывать по внешней стороне камня, даже обветренной и просоленной, что у него внутри, сколько в нем слюды, белых и голубых кристаллов, – сказал Эдиге. – Жизнь так прекрасна, Еринчин, в ней столько красоты…
Ночью, чувствуя приятную усталость от праведных трудов, Эдиге мирно спал в своей постели под балдахином из выкрашенной синей кобальтовой краской шкуры дикой козы.
Как-то раз во сне Эдиге явилась богиня Умай в шапочке с тремя рожками, в длинном развевающемся платье, с чашей в руках. Она сказала:
– Ты не закончил мою статую, так не годится. Довольно грешить ночами с замужними красавицами, тебя ожидает другая жизнь.
Она достала из чаши, в какой обычно приносит новорожденным молоко, маленький камешек и вложила в раскрытую ладонь Эдиге. Когда юноша проснулся, в его ладони, и вправду, лежал маленький слюдяной камешек, на котором ясно очерчивался образ богини. Эдиге помолился духам предков и отправился в свою мастерскую под соломенным навесом.
Камень поддавался легко, и, глядя на данный ему свыше образец, в волнении и воодушевлении Эдиге нанес на подготовленную плиту круглолицый образ Умай в короне из трех колпачков с цветочными бутонами на конце каждого из них.
Пока он увлеченно работал, мимо его открытого навеса по крутой каменистой дороге прошли девушки, которые несли на головах изготовленный ими сладкий сыр – иримшик, обернутый в красные, с шерстяными кисточками полотенца. Эдиге смотрел на их загорелые босые ноги в подоткнутых к поясу по бокам длинных юбках, и вдруг что-то заставило его бросить свое занятие и прильнуть к плетеной ограде мастерской.
Внимание его привлекла одна из девушек, Шолпан, прелестница, словно пришедшая из персидской сказки. Девушка, заметив его взгляд, остановилась под хохот спутниц и блеснула своими карими глазами:
– Чего ты смотришь? Хочешь свежий иримшик? Я сама его приготовила!
– Хочу, – ответил Эдиге.
Шолпан сняла с головы тюрбан с сыром, развязала узел и, отломив кусочек, протянула ему. Эдиге попробовал:
– Очень вкусный.
Девушки, и с ними Шолпан, уже удалились, оборачиваясь на застывшего у плетня Эдиге, и все подшучивая над ним, а он еще долго стоял, сжимая в руках иримшик, не в силах отвести глаз от Шолпан.

11.
Он изнурял себя тяжелой работой, работал с камнем, не покладая рук. Статуя Умай была готова. Без повозки, на своих плечах, Эдиге отнес в степь изваяние Умай, установил его, вырыв глубокую яму в высохшей твердой земле. Истово молился возле нового бал-бала:
– Умай, отпусти мое сердце на свободу, к старым подругам и дням, полным трудов. Дай мне позабыть Шолпан… Меня мучит эта привязанность, я не привык к такому…
Но Умай молчала.
– Если это расплата за то, что местные мужчины, не зная того, воспитывают не только своих детей, но и моих, то я покончу с прежней жизнью… – сказал Эдиге, обращаясь к богине, и принес клятву Умай.
Вернувшись домой, молодой воин надел свой лучший сюртук, подпоясался ремнем с бирюзовой пряжкой, повязал на лоб черную кожаную ленту, и, взяв в руки комуз, отправился в горы, туда, где Шолпан с девушками собирали хворост. Дождавшись, когда девушки окончат свою работу, он будто невзначай уселся в высокой траве на склоне и запел.
Девушки остановились, и, услышав, что это поет Эдиге, поспешили вниз, к своим домам, оставив Шолпан одну слушать его сердечные признания.
Шолпан стояла, бросив охапку хвороста, скрестив на груди руки, и насмешливыми глазами глядя вдаль. Эдиге кончил петь. Он сказал:
– Хочешь, я сочиню для тебя песню о Небесном охотнике? Она будет о том, как Великий Тенгри, небесный вседержитель приказал Небесному охотнику убить старое Солнце, чтобы подарить людям новое, более сильное, которое поможет им взрастить травы на пастбищах и урожай на полях. Тенгри дал Небесному Охотнику радугу вместо лука и молнию вместо стрел. Небесный охотник подчинился воле Тенгри, и погнался за великим зверем. Когда поверженный гордый олень упал, коснувшись своими величественными рогами земли, над ней взошло новое Солнце – новый молодой зверь, стройный, с серебряными рогами и золотыми копытами, поднялся в небо, и вновь пастбища налились соками свежей травы, и дым снова курился над людскими очагами.
Выполнив свой долг, Небесный охотник пал замертво, ибо немыслимо тяжелая ноша – выполнять волю Тенгри. Но для этого был послан на землю Небесный охотник. А раз он не был богом, то под силу ему было выполнить только одно божественное поручение.
Но он хорошо знал – чтобы родился новый мир, должен умереть старый… И еще я спою о том, что во всем Дешт-и-Кипчаке, от самого Байкала и до Дуная, нет на свете девушки прекрасней, чем Шолпан – Утренняя Звезда.
Шолпан выслушала его, подняла вязанку хвороста и двинулась плавной поступью по горной тропинке. Эдиге хотел помочь ей, но она отвела его руку и жестом показала, чтобы он не смел следовать за ней. Юноша опечалился и решил, что песня не понравилась ей, как вдруг, обернувшись, она сказала:
– Завтра в час, когда цикады поют особенно громко, жди меня здесь, на этом самом месте.
Он возвращался домой и сердце его ликовало. Вознес щедрые дары богам, и глаза его были зелены, словно в пасмурную погоду, хотя на дворе ярко светило солнце. В назначенный час Шолпан пришла.
Они ели дикую малину. Шолпан, слушая рассказы Эдиге, принимая ягоды из его рук, поправила волосы, и на лбу ее осталась красная полоса. Тыльной стороной ладони Эдиге вытер пятно и поцеловал это место. Шолпан вспыхнула и отсела подальше. Она сплела венок из васильков, надела его на шею Эдиге и улыбнулась.
Дома мать сказала Шолпан:
– Эдиге родился в год Верблюда, у него и душа двугорбая: когда силы его истощаются в одном горбе, он черпает их из второго. Не связывайся с ним, он колдун, да к тому же пришлый.
– Он красив. У него глаза ярко зеленые в пасмурную погоду и синие, когда светит солнце.
– Ишь, как далеко зашло… Больше не смей к нему ходить, не то ты нам – не дочь. Он не человек, а оборотень, и ночами он волком вместе со своими собратьями воет на луну!

12.
Еринчин красил хной ногти указательных пальцев. В дверь постучали. На пороге стоял знакомый ему ливийский купец. Шаман поднялся навстречу ему и указал на место рядом. Развел огонь, достал высохшую баранью лопатку, стал шептать что-то и водить косточкой над огнем. Купец внимательно слушал.
– Великий Тенгри… Тенгри… – шептал Еринчин.
По улице к дому Ериничина приближались два стражника. Шаман продолжал гаданье. Дверь бесцеремонно распахнулась, стражники вошли, не дожидаясь ответа. Купец поспешно расплатился с Еринчином и, опасливо оборачиваясь на стражников, удалился.
– Приказ эмира! Следуй за нами. Наследник вот уже несколько дней лежит в горячке, – сказали стражники.
Шаман повесил на плечо бубен с изображением орла, надел лебяжью накидку, взял посох с колокольчиками и стеклянную бутылку с растопленным курдюком. Он умел заранее понять, что требуется больному, но не понимал, откуда это знание к нему приходит. Еринчин называл это – «шепот Тенгри».
На улице кудеснику, спешащему вслед за стражниками, привиделся джинн:
– Еринчин, Еринчин, остановись! Напрасно ты идешь в замок! – нашептывал он. – Наследник должен умереть!.. должен умереть… Еринчин!..
Шаман отогнал джинна звоном молоточков на посохе и, нахмурившись, проследовал дальше.
В комнате, где лежал больной мальчик, шаман приказал:
– Поднимите решетки на окнах, впустите свет и воздух.
Слуги исполнили это, и он, наконец, как следует смог разглядеть ребенка. Он был в жару, бредил. Шаман склонился над мальчиком, погладил по голове, прошептал молитву Умай: «Защитница детей, заклинаю тебя последом женщины, родившей этого ребенка, заклинаю его колыбелью, помоги!..». Внезапно он замер, упал на колени и увидел маленький огненный шар в груди мальчика:
– Прими нашу жертву, Умай, – просил Еринчин, – возьми лучше мою жизнь, чем жизнь безгрешного существа… я орлом прилечу в Эрлик, я, недостойный… я змеей приползу на тот свет… только помоги…
Он покрыл тело мальчика курдючным жиром. Оставив бутылочку слугам, он наказал повторять процедуру ежедневно. Когда шаман ушел, ребенок посмотрел на няньку ясным взглядом и сказал:
– Чем это так воняет мое тело?
– Малыш, так надо.
Мальчик попросил поесть, и Хадиша побежала на кухню с радостной вестью:
– Наследник желает ужинать!

13.
Эдиге ждал ее, покинув кузницу, где отливали пушки и ковали стрелы.
– Почему руки твои черны? – спросила Шолпан.
– Огонь Сарайшика обжигает руки, но рождает оружие. А я знаю толк в оружии. Зато душа моя бела, как снег.
Стояла пора сбора дикой малины. Шолпан подняла на плечо плетеную корзину, полную ягод.
– Больше не ходи ко мне, – сказала она. – Мой отец сказал, что не отдаст меня замуж, даже если ты поменяешь местами верхний и нижний миры, даже если его будут медленно поджаривать в кипящем масле. Ты колдун и оборотень, и никто не знает, откуда ты!
– Меня все знают на север и на восток отсюда. Я не оборотень и не колдун, и я люблю тебя!
– Хорошо, – ответила жестокая красавица. – Если ты выстроишь самую прекрасную молельню для нашей семьи, я подумаю.
Караван-сарай под своими тенистыми сводами дарил постояльцам прохладу. Солнце клонилось к вечеру, и генуэзский купец нетерпеливо крикнул в коридор своего друга. Когда явился мастер с сумой винограда, купленного на базаре, купец оглядел его, похлопал по плечу. Генуэзец оглядел на себя в зеркало и тут услышал стук в дверь.
– Слава темнику Эдиге! – он встретил гостя с поклоном. На пороге стоял, в доспехах, запыленный темник, только прибывший из дозора. Со двора доносилось ржание его коня, который все еще был в возбуждении от быстрой езды.
– Я привез с собой мастера, чтобы создать портрет знаменитого темника, – сказал купец. – Великий хан желает, чтобы в дальней Лигурии люди знали, кто есть в Половецком Поле и как выглядят номады.
– Номады считают, что не пристало солдату создавать из себя картинки для увеселения публики, – сказал Эдиге. – Но ханская воля –
приказ для солдата.
– Мы к вашим услугам, господин…
Во дворце «Золотой камень» эмир спешил по коридору к тронной зале Тохтамыша.
– Имею сообщить великому хану, что архивариус доставлен во дворец, чтобы, когда великий хан соизволит, начать летопись походов Великого хана на Балканы, в Польшу, Литву, на Кавказ и Московию…
Хан махнул рукой:
– Я передумал, пустое… Об этом и так знают все. Я вызвал тебя по другому поводу. Кто такой этот Кутлы-Кая?
– Бывший сокольничий вашей милости.
– А знаешь ли ты, что этот самый Кутлы-Кая предал меня?
– Не ведаю, великий хан, – отвечал эмир. – Но я весь – внимание…
– Когда-то мы с Шах-Тимуром были друзьями. Это была дружба не та, что у вас, простых смертных. Мы были и соперники в то же время. И, как тебе известно, эмир, у меня были лучшие соколы во всем Дешт-и-Кипчаке… Шах-Тимур всегда завидовал моим птицам. Но этот Кутлы-Кая тайно передал соколиные яйца шаху Тимуру…
Эмир покачал головой.
– На охоте я заметил, что соколы Тимура стали также быстры и сильны, как и мои. Тимур ликовал. Я сразу смекнул, в чем тут дело. Как бы не повторилась история с соколиными яйцами… Подумай, и завтра дай ответ, – сказал хан и вышел, оставив эмира озадаченным.

14.
Еринчин проснулся от нетерпеливого стука в дверь. Шаман открыл, сонно потирая глаза, на пороге стоял один из стражников, который провожал его недавно во дворец эмира.
– С тех пор, как ты побывал в доме начальника дворцовой стражи, мы приходили к тебе каждый день, но не могли разбудить…
– Как мальчик? – спросил шаман.
– Мальчик здоров. Умай благословила семью великого эмира премного благодаря твоим усилиям – высочайшая супруга беременна.
– Мои духи победили джиннов, которыми полон дворец эмира.
– Уж не намекаешь ли ты на что?
– Когда после смерти я восстал шаманом, то стал видеть вокруг все то, что совершается на расстоянии тридцати верст, неужели ты не знал?..
В это время Еринчин поднялся над своим топчаном и повис в воздухе над землей, глядя на стражника. Тот, выпучив глаза, попятился от страха.
– Ты кое-что забыл передать мне от эмира, – сказал ему Ериничин, все также вися в воздухе и улыбаясь странной улыбкой.
Стражник, не отрывая от него полного ужасом взгляда, полез в карман своего сюртука и извлек оттуда кошелек, полный золотых динаров.
Высочайшая супруга внимательно слушала у трубки в тайной комнате. Голос говорил:
– Еринчин имеет связи с орденом Мевляви. Он отступник, он – язычник, он – предатель…
Тут она услышала громкие шаги эмира.
– Вызвать в слуховую комнату нашу супругу! – крикнул он.
– Я уже здесь, – прошептала она, поняв, что муж не в духе.
Он накинулся на нее с упреками:
– Ваши идеи насчет бозкуртов и этого шамана привели к тому, что великий хан пригрел на груди змею. Я имею в виду Эдиге. И эти бабские выдумки теперь ставят под угрозу и расположение к ним великого хана.
– Но если бозкуртов не будет с нами, начнутся страшные беды! Эдиге не раз доказывал преданность великому хану! – воскликнула супруга.
– Разве вам не известно, женщина, что синие волки служат только людям, а не ханам! А Эдиге – сын изменника. Как же не ждать от него угрозы престолу? Он просто затаился! – кричал эмир.
– Он самый лучший солдат. С ним войско непобедимо.
– Бозкурт опасен!
– И это вы говорите, когда шах Тимур грозит войной?
– Тохтамыш предает всех, кто когда-то помогал ему. Народ больше не хочет воевать, а хан все не может напиться крови… Зазывает литовского князя в союзники против Тамерлана.
– Допросите Еринчина, он все знает! – попросила супруга.
– Все, довольно с нас этого колдовства!.. – не на шутку рассердился эмир.
– Приставьте к Эдиге доносчика, пусть в мирное время следит за каждым его шагом, а при случае отравит его, – сказала тогда супруга.
– Ступайте к себе!
Супруга, сдерживая гнев, склонила голову и вышла. Оставшись один, эмир сказал сам себе:
– А ведь женщина порой бывает умна.

15.
Генуэзец откинул покрывало. С портрета смотрел молодой Эдиге, в блеске своей славы, красивый и сильный, с мечом в руках. У ног его лежали цветы.
– Как же это прекрасно, Эдиге, – прошептал Еринчин. Он так растрогался, что слезы навернулись у него на глазах. Эдиге удивленно рассмотрел образец незнакомого ему искусства, поскреб осторожно пальцем и понюхал картину.
– Склоняю голову перед волшебным мастерством вашей страны, – сказал он, наконец.
– Слава великому хану, – произнес купец, почтительно сложив руки.
Шолпан с отцом опустились на колени в молельне, которую выстроил Эдиге.
– Капище посвящено Утренней Звезде, – сказал Эдиге, – я выточил на мертвенных ранее плитах миниатюры… Вот Солнце, Небесная охота, Тенгри, Умай. Здесь – Эрлик и Нижний мир, а поверху, под самым куполом – Братство Небесных людей Степи.
На боковой, правой от входа стене Шолпан с отцом увидели мир, стоящий на гигантской Черепахе, придавленной горой, у подножья горы лежал свернувшийся Змей, и не удержались, чтобы не пасть ниц перед изображением, оно околдовало их. Над входом, с внутренней стороны храма, мастер выбил на камне трехлучевые свастики – маленькие солнца, которые освещали путь входящему.
Отец Шолпан озирался вокруг, зачарованный:
– Эдиге, готовься к свадьбе, – сказал он.

Поздним вечером во дворце эмир и его визирь не находил себе места в нетерпеливом ожидании. Наконец, в залу препроводили некоего человека, закутанного по самые глаза в черное. Эмир сделал знак визирю и отвернулся, будто не слышит и не видит происходящего. Визирь протянул черному человеку кошелек золотых монет и маленькую бутылочку темного стекла.
– Особое указание – с этой минуты не спускать с него глаз, – он сдернул покрывало с портрета, стоящего у стены. Человек в черном замер, прошептав:
– Эдиге будто и не человек вовсе, так хорош…
Визирь скорчил гримасу нетерпения, неизвестный поклонился и вышел.

16.
У статуи Умай Эдиге вонзал стрелы в сухую траву. После дождя земля была мягкая, она словно бы охотно принимала подношение. Но круглолицая богиня в трех колпачках с цветочными бутонами на конце каждого из них по-прежнему молчала, не подавая никаких знаков, сколько ни клонилась перед ней спина Эдиге.
Перед глазами темника стояла картина: отец Шолпан, весь в гневе, увещевает дочь, сотрясает в воздухе руками, но напрасно, Шолпан непреклонна:
– Я не люблю Эдиге.
Эдиге, в шлеме и кольчуге, с луком, колчаном, полным стрел, со скрещенными саблями за спиной, запер свое жилище. Он вскочил на коня. Топот копыт отозвался эхом на улочках Сарайшика. Эдиге спешился возле дома Еринчина. Эдиге заглянул в открытую дверь – никого. Только он собрался уйти, как над его головой закружилась с жужжаньем пчела. Стукнувшись об оконное стекло, она обратилась в шамана.
– Эдиге?
– Где ты был, Еринчин? Я никак не привыкну к твоим чудесам.
– Куда ты собрался?
– Утром войско выступает на восточном фронте против ханьцев. Надеюсь, что отравленная ханьская стрела прекратит, наконец, мои страдания. Шолпан не любит меня… Прощай, Еринчин. Вряд ли мы когда-нибудь увидимся.
– Не ищи смерти, она сама найдет тебя, – сказал Еринчин, насупив брови. – Будь здоров…
Они обнялись. Еринчин еще долго смотрел вслед Эдиге.
Как бы бесстрашно ни воевал темник, пренебрегая кольчугой и шлемом, ханьские стрелы словно сами боялись его. Ни одна из них не коснулась могучего Эдиге. Крепла и его воинская слава, он стал тысячным.
Как-то в походе отряд ночевал под открытым небом. Солдаты спали. Эдиге прислушался к своей сердечной боли. Она по-прежнему была сильна, и он пребывал в ее власти. Он видел Шолпан в ночном небе среди безразличных к его горю звезд, и плакал. И тут он увидел, как среди костров появился Зеленый всадник. Конь его так осторожно ступал между спящими, ни один из воинов не проснулся.
– Святой Хизр! Помоги мне, Святой Хизр! – взмолился Эдиге, сложив руки в мольбе. – Отними мою боль, прошу тебя! Или дай мне умереть!
– В небесной книге еще не написана глава о твоей смерти, – ответил Хизр. – Я могу помочь, но подумай, согласишься ли ты, не испугаешься ли?..
– Я согласен!
Хизр спешился.
– Я могу вынуть из твоей груди сердце, в котором живет любовь к Шолпан, и дать тебе другое – волчье сердце, – продолжил Хизр, – оно не будет знать ни боли, ни страха, ни смерти – настоящее сердце воина.
– Да, я согласен! – твердо повторил Эдиге.
Тогда в ночной тьме Хизр разверз руками грудь воина, и, вынув оттуда его горячее пульсирующее сердце, вложил туда сердце волка. Эдиге испытал пронзительную боль, он чуть было не закричал диким криком, но стиснув зубы и впившись пальцами в землю, лишь со слабым стоном вынес все. Хизр растворился в зеленом свете, будто его и не было. Вскоре Эдиге сморил сон.
Проснувшись утром, он сразу вспомнил все, что приключилось с ним ночью.
– Ура-а-ан… – перекликались сторожевые.
– Зде-е-есь… – отозвался другой пост.
Эдиге не слышал голоса сторожевого, не видел обычного утреннего оживления в лагере. Он расстегнул рубаху, провел ладонью по груди. Каково же было его удивление, когда он не обнаружил на ней никаких следов, она была такой же, как и раньше.
– Привиделось, наверное, – решил Эдиге.
Но на горизонте на мгновение снова показалась фигура Зеленого Всадника. Эдиге подошел к костру, за которым подкреплялись перед новым походом его товарищи. Ему протянули дымящуюся похлебку. Ненароком миска опрокинулась на открытую руку Эдиге, и он понял, что не чувствует боли.
Вечером того же дня они выступили в поход. В пылу сражения глаза воина блестели дьявольскими огнями, он носился, словно вихрь между врагами, прижавшись к шее коня, и хрипя, как хрипят разъяренные волки, повергая в страх противника. Словно матерый, стреляный зверь, вновь и вновь он бросался на врага, не жалея себя. Да он и не знал, ради чего себя жалеть. Три стрелы вонзились в Эдиге одна за другой, но он вынул их из раны, не издав ни единого звука.
Когда выдалась передышка, он острой иглой, заправленной сайгачьими жилами, зашил разорванное плечо, и ни разу его лицо не исказила боль. Ночью, когда отряд устроился на привале, Эдиге снова вспомнил о Шолпан, глядя в ночное небо, но ему уже не было больно, и он рассмеялся, почувствовав себя свободным.
Радость охватила его, глаза стали синими и округлились, как у волка. Когда Эдиге со своей тысячей вернулся в родной город, люди на улицах встречали его радостными возгласами:
– Славный Эдиге! Бозкурт! Вон он, смотрите! Наш синеглазый Эдиге!..

17.
– Я ведь не так убрана, как подобает, зачем ты приходишь ко мне в такой час? – Шолпан рассердилась.
– Ты не знаешь, как ты красива теперь, когда ждешь ребенка, – сказал Эдиге. – Я пришел не один, со мной маленькие человечки. Шолпан, я думал, Хизр лишил меня страха смерти, но он не лишил меня того, что дает при рождении человеку вместе с дыханием сам Тенгри – памяти и тоски. Потому я всякий раз стремился увидеть тебя, чтобы узнать, как ты живешь… чтобы услышать от тебя лишь доброе слово… Но, видимо, так повелел Тенгри, ты никогда не любила меня.
Он достал турфанских тряпичных кукол, привезенных из похода, и установил их у изголовья Шолпан. Она улыбнулась. Это были мужчины и женщины в нарядных платьях из парчи и бархата, вместо глаз у них были бирюзовые и гранатовые бусины, вместо рта – кораллы, вместо волос – льняные нити, а на ногах крошечные сапожки из настоящей козьей кожи. В руках куклы держали маленькие музыкальные инструменты – домбра, шан-кобыз, глиняные свистульки в виде птиц с длинными шеями, что говорило об их небесном происхождении.
Оставив кукол, Эдиге удалился, поклонившись Шолпан и ее матери. Мать проводила Эдиге подозрительным долгим взглядом.
Крик Шолпан разорвал дневное спокойствие. Боль острой стрелой прошла по ее прекрасному лицу, исказив его. И тогда куклы взяли в руки инструменты и заиграли негромкую мелодию. Поначалу грустная, музыка становилась все веселее, так что Шолпан скоро позабыла о боли. Мать же потеряла дар речи, и упала со своей табуретки. Но, потирая бок, не могла оторвать взгляда от дивных игрушек.
Вскоре семья Шолпан потеряла отца, и мать попросила Эдиге выстроить белый мазар с маленьким полумесяцем на куполе, что и выполнил Эдиге.

18.
Солнечным летним днем Еринчин и Эдиге купались в Яике. Шаман не на шутку обеспокоился, когда увидел, что тень от облака вдруг покрыла лицо его друга. Еринчин посмотрел на небо – оно было чистым. Он нырнул, обратившись в осетра, и устремился по руслу реки по течению и против него, чтобы обследовать местность.
Показавшись на мгновение из воды, он увидел человека, купавшегося, не снимая пояса с маленьким кошельком. На берегу лежала черная одежда. Осетр подплыл к этому человеку и учуял в кошельке яд.
Осетр вынырнул снова уже рядом с Эдиге и, вернувшись в прежний облик, шаман сказал:
– Вечером приходи ко мне. Только постарайся, чтобы тебя никто не заметил.
Когда Эдиге прибыл в паланкине к скромному домику на окраине Сарайшика, в окно влетела пчела и обернулась в Еринчина.
– За тобой установлена слежка, – сказал шаман. Эдиге внимательно слушал его.
– Что ты знаешь о своем отце? – спросил Еринчин.
– Он был честным человеком, – ответил тот.
– Как он умер?
– У него остановилось сердце во время охоты. Он сопровождал хана, – отвечал темник.
– Послушай, Эдиге, – сказал Еринчин. – Пчелой и осетром я оборачивался, чтобы выведать, что задумал хан. Я знаю достоверно, что против тебя что-то замышляют.
На город опускалась ночная тьма, когда шаман и воин разожгли во дворе костер. Эдиге смотрел, как шаман бьет в бубен и кружится вокруг костра, бросает в огонь ветви сухого бессмертника, нашептывая что-то на древнем языке Дешт-и-Кипчака.
Шаман летел к Эрлику, поддерживаемый полами своего развевающегося лебяжьего одеяния и перьями филина, притороченными к туфлям. Снова барбарисовый браслет помогал отгонять детей Эрлика, колючки барбариса кололи демонов и джиннов, не подпуская их к шаману. И вот Кутлы-Кая заговорил с ним. Эдиге же, сидя у костра во дворе, слушал голос своего отца, исходящий из уст шамана:
– Под страхом смерти моей и моего единственного сына мне было приказано самим ханом Тохтамышем хранить выводок охотничьих соколов редкой породы. Я верно стерег каждую птицу, выхаживал каждого птенца, так делал я каждый божий день в течение десяти лет.
Не раз посланцы Шах-Тимура сулили мне золото и льстивыми речами искушали меня предать моего господина и выдать пару соколов. Но я держал слово, данное мною единожды.
Настало время, когда Лесная женщина подарила мне сына Эдиге. Ты знаешь, Еринчин, что я один остался с грудным младенцем. Его вскормила волчица. Она осталась в моем доме после того, как хан со свитой во время охоты убили ее потомство, недавно появившееся на свет.
Я вынужден был отлучаться от соколов, чтобы нянчить ребенка. И вот однажды посланцам Шах-Тимура все же удалось улучить момент и выкрасть яйца. Шах-Тимур завладел редкими птицами, и как только птенцы подросли и были способны к охоте, не преминул похвастать ими перед Тохтамышем.
Хан решил, что я предал его, и дал приказ отравить меня во время охоты, что и было выполнено. Я виноват лишь в том, что не сумел каждое мгновение быть при соколах. Разве только в этом моя вина.
Но им мало было убить меня. Они стали искать сына, которого, слава великому Тенгри, сумела спрятать моя родня, рискуя своей жизнью. Но если хан прознает, что сын мой жив, не оставит его в покое…
Эдиге был потрясен услышанным. Шаман, медленно возвращаясь на землю, открыл глаза. Когда он уже курил свою трубку, сидя у костра, Эдиге все еще осознавал услышанное. Он молчал, словно скала, пока, наконец, не сказал:
– Послушай, Ериничин, какова моя жизнь. Я любил девушку, но она предпочла мне другого. Хотел служить своему государю, но он оказался убийцей моего отца. Я готов отдать жизнь в бою за наш город. Так для чего меня испытывают боги?
– Как возгордился ты, Эдиге. Торгуешься с самой судьбой.
– Что же мне делать?
– Терпи. А не можешь терпеть – умри. Одним бозкуртом больше, одним меньше, для Тенгри не имеет значения. Уж не думаешь ли ты, что бог неба должен благодарить тебя?
– Одна печаль, Еринчин. Кровь безвинного отца – на хане Тохтамыше.
– Смерть сама находит свою жертву, это не в твоей власти.
– Ты рассуждаешь, как шаман, не как воин.
– До того, как стать шаманом, я был – человек.
– Ты не был воином!
– Уходи…
– Куда мне идти? Помоги, Еринчин.
– Тебя ждут твои братья не для того, чтобы слушать твои излияния. Ты сам знаешь, как поступить. В этом деле я тебе не советчик. Если понадобится моя помощь, ты знаешь, где меня искать.
– Я приглашен во дворец, и я должен быть там, – сказал Эдиге. – Хан желает наградить своих солдат. Нельзя отвергнуть такого приглашения.
– Ты ищешь смерть?
– Я ищу истину, шаман.

19.
На город опускалась ночь. Женская рука в браслетах тихонько постучала в дверь Эдиге. Он отпер, на пороге стояла Шолпан. Никогда так страстно не целовал Эдиге женщину, как теперь. Хлопнула дверь на улице, Шолпан вздрогнула.
– Это ветер, – сказал Эдиге.
Они предавались любви до утра, позабыв обо всем.
Наутро на площадке для боев, где когда-то Эдиге побеждал соперников в состязаниях, сошлись, обнаженные по пояс Эдиге и Эртюрк. В это мгновение у обоих обнажились острые клыки. Вместе с друзьями Эдиге за поединком наблюдали простые солдаты, выкрикивая их имена, среди публики была и Шолпан. Она впервые смотрела на Эдиге как на героя, и теперь сердце ее было вместе с ним.
Каждый день Эдиге поднимал тяжелые чугунные гири, перекидывал через себя, и снова, и снова… После занятий он в изнеможении валился на землю, раскинув руки, улыбаясь солнцу, небу и своей любви.
И снова, приближался к своему дому, он увидел женскую фигуру, закутанную в накидку. Эдиге сразу узнал Шолпан и хотел поцеловать ее, но она отстранилась:
– Хан хочет погубить тебя.
– Шолпан, как ты можешь знать это?
– Мой муж готовит лекарства для двора, но я не знала, что он готовит яды. Я слышала, как он говорил с человеком из ханского дворца.
– Зачем ты помогаешь мне?
– Ты много добра сделал для меня, милый. Мне было видение: Умай сказала, что я напрасно обижала тебя, и должна искупить свою вину.
– Мне не надо твоей жалости.
– Я должна родить бозкурта, так сказала Умай.
– Я не бозкурт.
– Не лги мне, я знаю.
Она посмотрела на него пристально, и к изумлению своему, Эдиге увидел ее маленькие острые клыки.

20.
На приеме во дворце «Золотой камень» за праздничным столом восседал Эдиге и его воины.
– Поднимем чарку за тысячного Эдиге! – провозгласил хан.
Человек в черном поднес Эдиге чашу. Перед глазами Эдиге возник Еринчин, губы его шептали: «Будь осторожен!». Образ его сменил прекрасный лик Шолпан: «Хан вздумал погубить тебя!».
Эдиге, будто невзначай, рукоятью сабли толкнул чашу. Она упала, напиток пролился на край одежды Эдиге. Отравленная жидкость сожгла ткань до черного пепла. Звякнули мечи и сабли, вынимаемые из ножен:
– Измена!
Тохтамыш все это время пристально наблюдал за гостями. Он сделал знак охране. Она кинулась к Эдиге и его друзьям, которые уже отступали к выходу, защищаясь саблями и прикрывая собой Эдиге.
Шолпан бежала по улицам, не разбирая пути. В темноте конюшен Еринчин держал наготове коней. Их было одиннадцать. Он взнуздал самых лучших. Он торопился, пот катился с него градом. Он крикнул Шолпан, она ответила ему из темноты, что все готово. Из ханского дворца доносились крики воинов и звон сабель.
Еринчин и Шолпан ждали, напряженно вглядываясь вдаль. Наконец, показался Эдиге. Он знал, что видит Шолпан в последний раз. Любимый конь Эдиге беспокойно мотал головой, чувствуя погоню. Небесные братья седлали коней:
– Торопись, Эдиге!
Когда ханские всадники оказались у ворот дворца, бозкуртов они уже не увидели – они будто растворились в воздухе.

21.
В степи Эдиге издали заметил погоню – на горизонте появилось пыльное облако. Он крикнул:
– Эртюрк! Им нужен я, я остаюсь.
Эртюрк медлил, видя, как товарищ его разворачивает коня.
– Слушай, что говорит твой темник! – крикнул Эдиге.
Скрепя сердце, Эртюрк дал знак остальным продолжать отход. Тем временем ханская стража почуяла нечеловеческий страх, увидев перед собой посреди широкой степной дороги, на возвышении крепкого и мощного степного волка, от которого исходило сияние небесной силы, и не было этому сиянию никакого объяснения на земле.
Волк смотрел на людей.
– Оборотень! Это он! Это Эдиге! – раздались крики. – Поворачивай обратно! Не наше дело гоняться за бозкуртами!.. Это клыкастое чудище растерзает нас…
Волк приготовился к прыжку. Лошади захрипели, попятились назад, понесли своих седоков. Всадники отступили. Волк посмотрел им вслед и, убедившись, что они удалились, полетел вслед за своими товарищами.

22.
Бозкурты, и с ними Еринчин, не знали, сколько земных дней и ночей были в пути. Только один трагический день оставил на их сердце отметину, когда Еринчин понял, что сердце его умолкает, и он не может управлять им, как раньше, когда он обращался в дикого зверя или птицу, или пускался в свои опасные путешествия в иные миры. Всегда ритм его сердца подчинялся ему, замедлялся или спешил. Лошадь замедлила ход, чувствуя, что рука всадника ослабевает. Спешившиеся воины окружили его. Ни чистая вода, ни хлеб, ни целебный бальзам не могли поднять его.
Эдиге плакал, опустившись на колени перед телом своего друга. Казалось, вместе с ним плакало небо, дождь лил не переставая день и ночь.
Для шамана смастерили деревянную лодку, положили в нее тело, между зубов воткнули золотую монету, и пустили лодку вниз по реке, чтобы люди, живущие вниз по течению, похоронили его.
До западных гор добрались десять небесных братьев. Обретя здесь покой, каждый выстроил себе дом, женились на местных женщинах. Сам Эдиге установил каменную стелу, на которой в память о Еринчине высек имя хозяина дождя, и внизу, небольшими буквами – свое.
Одни говорят, умер Эдиге-бозкурт от раны, нанесенной ему в бою копьем. Боли он не чувствовал, но рана оказалась смертельной. Перед стелой Эдиге воины, спустя годы, десятилетия и века, считают своим долгом спешиться и воздать честь его воинской храбрости, для чего вонзают в степную землю стрелы, вспоминая непобедимого небесного брата, и говорят, что это придает им необычайную силу. Потому стрелы всегда пронзают землю у балбала Эдиге. А беспокойный дух Еринчина и до наших дней носится по степи.
Но другие утверждают, что после того, как Сарайшик был осажден войском Тимура, разграблен и разрушен, народ сохранил и передал поколениям, живущим на этой земле и сейчас, предание о небесном братстве, и взывал к ним в часы отчаяния. Кое-кто даже клянется, что Шолпан забеременела от Эдиге в их последнюю ночь любви и родила прелестного малыша с белыми волосами и зелеными глазами, точь-в-точь такими, как у знаменитого тысячного. Портрет Эдиге так и остался в Сарайшике. От Тамерлана люди бежали из города, побросав весь свой скарб, спасая свои жизни. Бежал из города и купец, что хотел привезти портрет воина в дар флорентийскому дожу. Говорят, супруг Шолпан, изготовитель ядов, человек в черном, мучаясь угрызениями совести и под давлением проклятий, посылаемых ему горожанами, сам выпил яду и покоится в семейном склепе. Кто знает, сколько бозкуртов родилось среди людей на Яике и Едиле после Эдиге, но раз жива земля, значит, были и охраняющие ее братья, такие же благородные и сильные, как одиннадцать небесных братьев Сарайшика.

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here