ИНТЕРВЬЮ С АСЕЛЬ ОМАР:
«В одной древнетюркской летописи есть такие слова: «Родина тюрка не там, где он родился, а там, где он умер».

Асель Омар – известное литературное имя в Казахстане, писатель и философ, PhD. Родилась в Алма-Ате. Живет в Москве и Анталье. Преподает зарубежом. У нее насыщенная жизнь, но несмотря на занятость, она находит свободное время для интервью и размышления на вечные темы, как смысл жизни, предназначение искусства и понятие судьбы.

Член Русского и Казахского ПЕН-центров, Союза писателей Казахстана, Союза писателей Москвы.

1. Как думаешь, Асель, что происходит с культурой в настоящее время, в глобальном масштабе?

Проблема состоит в том, что основы постмодернизма деконструируют культуру. Постмодернизм отверг великие нарративы модерна, такие, как «история есть прогресс», «истина есть бог» и т.д. Постмодерн родился как протест в ответ на лицемерную мораль, ложь, клише и ярлыки в политике, экономике, культуре. При этом в постмодернизме, как известно, нет научной или религиозной доктрины, которая бы объяснила все для всех. Все понимается на микроуровне. Знания являются сконструированными, и проявляются только через наши интерпретации того, чего мы хотим от мира индивидуально. Это проявляется в том, что реальность постмодерна становится само-отсылающей, например, персонаж книги или фильма знает, что он персонаж. Моральный релятивизм, цинизм, ирония, насмешка, игра– особенности постмодерна, и, к сожалению, ими сегодня перенасыщенытелевидение и медиа. Скажем, вечернее шоу или рекламное сообщение может критиковать само себя и смеяться над самим собой. Это как защита от внешней критики. Идея о том, что все подделано, сочинено, все уже кем-то придумано и продумано за нас, пропущено через чьи-то ментальные и интеллектуальные фильтры, сама по себе разрушительна.
Такая ситуация в начале двухтысячных годов вызвала тревогу умногих гуманитариев, философов, ученых, и, конечно, писателей. Постмодерн точно определяетболезни социума, но не дает рецепта, это мы видим на примере, скажем, Бодрийяра или Лиотара. Есть ли тут опасность? Безусловно, есть. Так опасен хирург, который вскрыл нарыв, но лечить его не намерен. В целом это все равно, что протестовать против насилия, а потом самому стать тираном. Конечно, развитие постмодерна сопряжено со становлением идей неолиберализма в экономике и политике, начиная с десятых годов прошлого века с его лозунгом “Getrichordietrying” – “Разбогатей или сдохни”. В результате получилось, что современное искусство, медиа и массовая культуралишены дискурса солидарности, освобождения, катарсиса, определяя эти понятия априори как пафосные и устаревшие, подвергая их иронии вместо того, чтобыпроанализировать проблему, критиковать ее или предложить решение, какое они могли бы предложить, будучи свободными от предубеждений. Модные цинизм и ирония – всего лишь глянцевая сторона тщательно скрываемой депрессии, навязанногопсихологического комплекса, ставшего массовым. Это попросту боязнь быть настоящим. Безусловно,в этой ситуации люди не могут не чувствовать дискомфорта. В связи с этимв последнее время происходит критика цинизма и игровых приемов, как, например, у Умберто Эко, который говорит, что мужчина постмодернане может просто признаться женщине “Я люблю тебя”, а должен искать игровые и интеллектуальные формы отстранения от прямого толкования.

Схожий процесс отказа от цинизма в пользу искренности происходит в серьезном кинематографе, в таких фильмах, как «Форма воды», «Три билборда на границе Эббинга, штат Миссури», «Магнолия» и других, созданных не по общепринятой голливудской схеме, и даже в сериалах, вроде «Шерлока» или «Патрика Мелроуза», где имеется даже идея искупления. Хотя в недавно вышедшем фильме «Джокер», безусловно, потрясающем глубиной проникновения в состояние современного «маленького человека», не может не волновать тенденция нивелировки естественного протеста против несправедливости, его дискредитация. Таким способом не найти изменений к лучшему.

К счастью, сегодня в культуре, включая массовую, вновь появилось место для сентиментальности, в которой мы нуждаемся, и которая загнана внутрь, и выплескивается со слезами только в кабинетах психологов, или в молитвах, или в одиночестве, когда человек запирается на ключ от всех в своем уголке, дабы никто не видел этих слез. Ирония ради иронии перестала удовлетворять людей. Ирония нужна людям в качестве победы над трагедией, иначе ирония слишком жалка и в принципе бесполезна, так как практически все ее посылы забываются сразу после момента ее потребления. Цинизм также слишком убогая зашита от искренности,ведь это способ уничтожения других, себе подобных, через унижение.

В постмодерне сформировались основы отдаления, отчуждения. Человеческое «я» будто наблюдает со стороны за происходящим, не вмешиваясь, хотя внутри человека, как бы он ни прятался под маской циника, бушуют страсти, он рефлексирует, он согласен или не согласен с происходящим. И если реализм содержал в себе мотив активного деятельного участия в происходящем вокруг нас, то постмодерн почти парализовал людей, потому как мы боимся выглядеть смешными, наивными, сентиментальными, боимся показать, что у нас есть чувства. А ведь мы нуждаемся в других людях, чтобы жить, и потому близость друг к другу очень важна как способ не только выживания, но полноценной жизни. Хорошим примером в этом смысле являются объекты современного искусстваяркого современного архитектораСакена Нарынова, такие, как памятник жертвам репрессий на месте лагеря «Алжир». Нарынов используетвполне постмодернистские приемы, но одновременно и выходит за их рамки, поскольку его работы преодолевают ощущение индивидуального одиночества, выражают солидарность, сочувствие, в них отсутствует снобизм, свойственный постмодерну, они соразмерны человеку. И если иные личности постмодерна, не только писатели, но и все остальные, ведут себя в соответствии с законами этого жанра, то есть так, как будто они некие супер-интеллектуальные «всезнайки», то это не так. Вот это как раз смешно.И если задать себе вопрос, нуждаемся ли мы сегодня в культуре, то ответ будет – мы нуждаемся в еще большей культуре, чтобы вернуть человека к себе самому.

2. Означает ли гибель институтов модерна завершение рационализма?

При смене эпох остается диалектика смыслов. Мы не можем отрицатьАристотеля, хотя формально он не дает нам нового знания, ноАристотелевская логика научила нас проверять частное утверждение через егоотрицание, в процессе доказательства. В свою очередь, рационализм научил нас практике личного размышления как достоверного, легитимного способа познания истины,автономногоотносительно политической и религиозной власти,традиций, чувственного опыта.Декартовское сомнение выводит нас к расширению индивидуальной перспективы: сомнение есть предположение, что может быть иначе. Это вроде лакмусовой бумажки на чью-то непогрешимость.Знаменитое cogitoergosumдало мощный толчок для возникновения и развития модерна при всем различии этих мировоззрений.

3. Есть две проблемы в искусстве, о которыхмало знают, номного спорят: это язык кино и стиль письма. Как ты их понимаешь?

Конечно, это разные языки, одно можно сказать определенно – хорошее кино начинается с хорошей литературы, точнее, оно невозможно без хорошей литературы. Кто знает, возможно, если не было бы романов Пинчона, не знали бы мы о великом режиссере Томасе Андерсоне и так далее.

4. Каковы основные тенденции в мировой литературе?

Частично я уже ответила на этот вопрос вначале, употребив немало всяческих «-измов», что вполне нормально для философа, но не вполне естественно для литератора.Где-то здесь пролегает граница между философией и литературой, не очень строгая, но конкретная. Есть и вопрос, с какой точки зрения рассматривать литературу и ее тенденции – с философской или с утилитарной, прикладной. То есть можно анализировать современный литературный процесс со стороны или изнутри. Можно сказать, что нет никакого постмодернизма, но есть постмодернисты, которые хотят писать свободно, играя с литературным прошлым. Здесь нет правил. Новая тенденция письма была создана Фолкнером, Пинчоном, или Кортасаром, или Битовым. Все создали что-то новое, что можно назвать тенденцией.

Заметно, как сегодня в литературе повышается насыщенность и скорость течения мысли, диалоги становятся все более краткими, стихи пишутся без знаков препинания или без заглавных букв. Выдерживать один стиль в течение всего произведения теперь означает ограничивать себя в выразительных возможностях, и это мне нравится. Но это формальная сторона дела, хотя она тоже является живой реакцией человека на изменения, происходящие в жизни. Сами же авторы скорее озабочены тем, чтобы договор с издательством не был грабительским или тем, какая сегодня погода. Это при том, что общая тенденция существования литературы от этого не меняется – хорошо рассказанная история о преодолении смерти.

5. В чем суть диалектики между поэтической прозой и сюжетной линейностью?

Слово “диалектика” как нельзя лучше подходит при размышлении об этих двух направлениях. Действительно, поэтическая и сюжетная проза могут существовать отдельно, могут сливаться в одно или дополнять друг друга в любых сочетаниях. И то, и другое есть способ мышления автора, его видение мира. Вероятно, то, как человек мыслит, лирически или сюжетно, это природное явление. Но это не значит, что нельзя освоить тот или другой способы выражения. А противоречия между ними для того и существуют, чтобы авторам было интересно использовать то или другое, а читателям выбирать, что им ближе.

6. Кроме того, существуют поэтическое кино и поэтическое мышление в философии.

На мой взгляд, поэзия философии, если таковая есть, отнюдь не то же самое, что поэзия вообще. Поэтическое мышление в философии – это скорее эмоциональная ее субстанция, некий отзвук вдохновения, первоначальный импульс. И одновременно поэтическое мышление есть то, что отдаляет философию от науки и приближает к литературе. Поэтическое мышление отрицает, например, мышлениекатегориальное, системное, терминологическое. Извечное противоречие между алгеброй и гармонией: поэзия не обязана быть логичной, а метафизика не может быть математически проверена. Возможно, в этом противоречии, которое таит в себе философия, как в метафоре, отражается боль мироздания: у человека есть сердце, которое хочет стереть границы, разделяющие нас, и есть разум, который проводит эти границы.

Что касается поэтического кино, можно сказать: все жанры хороши, кроме скучного. В советского кинематографе поэтика была спасением от идеологии, потому стали событиями для интеллектуальной публики фильмы Тарковского, Параджанова, Иоселиани, и вполне мейн-стримовское, но от того не менее великое, кино Лотяну. И все же во время учебы в его мастерской Эмиль Владимирович говорил, что хороший сюжет дорого стоит, и умение сочинить крепкий, классный сюжет – обязательное умение для всякого автора.

7. Есть ли кризис в современной русской литературе или она успешно преодолевает вызовы информационного общества?

Если посмотреть, сколько в одной только Москве писателей – поймешь, что не всегда найдется и столько читателей, чтобы прочесть все, что писатели напишут. Вроде никакого кризиса и нет, а есть даже расцвет. Конечно, не возьмусь рассуждать обо всем литературном процессе, этим занимаются критики. Бумага подорожала, книжки покупаются хуже, жалуются издатели. А вот писателей меньше не становится. Другое дело – качественный подход. Как говорил Чехов, нет такой чуши, которая не нашла бы своего читателя. Массовая литература вполне успешна. Как мне удалось заметить на опыте собственного общения, писатели Северной Америки, Канады и США, гораздо эффективнее отвечают на вызовы информационного общества, потому что они лучше умеют защищать свои права, в том числе права в Интернете. У них как-то быстро наводят порядок с авторскими правами, соотношением прав между агентствами, издательствами и авторами. Индустрия отстроена давно, и умеет быть гибкой. С этим связаны поддержка спроса и пропаганда хорошей литературы в медиа-пространстве. Тут экономика и процветание художественной мысли находятся во взаимопомощи, как мне видится.

8. Отслеживаешь ли казахстанский и российский литературные процессы?

Читать и осмысливать – наверное, это не совсем то же, что и отслеживать. Тем не менее, считаю, Андрей Битов – это не только писатель, его творчество и есть целый литературный процесс. Автор, который написал большое произведение под названием «Империя в четырех измерениях», не употребив внутри текста слово «империя» ни разу, писатель, который все делает осмысленно, как он сам признается, это человек, который держит над человечеством зонт, когда вокруг все заливает дождь. Он заботится о нас, и его величие – в его доброте, в эмпатии и осознанности. Он, как и мы знает, что в мире далеко не все в порядке, но он с уважением относится к человеку, находя в этом решение. Его уход для меня стал большой потерей, словно бы Москва опустела.

Умение увидеть в сиюминутном вечность – это гениальность, и не только в отношении поэтов, а для любого человека. В поэзии, на мой взгляд, есть два огромных острова, которые выдерживают натиски и бури, оставаясь пока недостижимыми в их метафизике – Иван Жданов и Николай Штромило. Это поэты предощущения трагедии, что, в целом, свойственно русской поэзии. Для них характерны пронзительная человечность, сознательное уклонение от конформизма. То же можно сказать о поэте более суровом, и, безусловно, яркой личности современной поэзии – Андрее Чемоданове. И если двигаться по времени далее, к новому поэтическому поколению, тонельзя не заметить откровенно сильных текстов Скриптонита, Адиля Жалелова, лишенных сантиментов, смелых и честных.

9. Что нравится в казахской литературе?

Мы на бумаге такие же, как и в жизни. Ханжество, свойственное нам нередко в быту, отсутствуетв казахской литературе. Она всегда исповедальна и честна, ничего не приукрашивает, ни в чем не оправдывается с ее первых дней и по сегодняшний день: Йоллыг Тегин, Амир Хосров Дехлеви, «Красавица в трауре» и «Сиротская доля» Ауэзова, Оралхан Бокеев, Улугбек Есдаулет и его поэма «Черные валенки», Абдижамил Нурпеисов, Жаик Бектуров, друг моего деда,и его роман о ГУЛАГЕ «Тамгалы», Алибек Аскаров, «Стон дикой долины»,Дидар Амантай, «Цветы и книги».
Сюжетная структура и атмосфера романа Аскарова «Стон дикой долины» уходит корнями в традиции эпического жанра, в эсхатологическую историю, и при очевидном реализме стиля, тем не менее, сливается с универсальной мифологической историей о конце света.В традиции казахской литературы есть яркие примеры эсхатологического мировосприятия. Например, герои Абдижамила Нурпеисова знали, что мир ими выстрадан, и он будет принадлежать им, но этот мир рассыпается, исчезает. В мире героев Алибека Аскарова эсхатология определяется не трагизмом, а самой экзистенцией, когда люди расстаются с прошлым сознательно, оно определено и понято ими как трагическое, но осознание трагедии дает им возможность расстаться с этим прошлым философски, житейски мудро.

На мой взгляд, на непредвзятый характер и широту взгляда казахской литературы повлияла в каком-то смысле неоднократная смена алфавитов (руны, арабское письмо, латинское, кириллица, снова латиница), ведь как пишет рука, так движется и мысль. Но исторически сложилось, что дух литературы, который плывет по волнам графики, впитал изменения, но остался целостным. Каллиграфия и смысл таинственным образом связаны. Если вспомнить китабистику прибалтийских тюрков, то это живой пример того, как каллиграфия сохранила менталитет на протяжении многих веков до сегодняшнего дня. Возможно, то, что нас спасает сегодня – это наша литература, и при любых возможных трудностях номадическая природа мышления подразумевает свободу духа. Казахская литература пока не обнаружена миром, и еще ждет своего коллективного переводчика, несмотря на то что переводческая работа уже начата. Верю, что это открытие свершится скоро, и оно будет в положительном смысле ошеломительным.

10. Как философа, интересуют ли тебя проблемы пространства/времени и жизни/смерти?

Играет большую роль то, о чем и как мы думаем. Это касается и образования, задача которого – научить нас думать самостоятельно. Вместо того, чтобы анализировать опыт, с которым непосредственно сталкивается человек в своей повседневной действительности, то, что происходит внутри него, нас учат вести внутренний диалог на основе множества абстрактных понятий, прикрытых флером интеллектуальности. При этом нельзя забывать, что разум – хороший слуга, но плохой хозяин. И мы движемся изо дня в день по пути из дома на работу и обратно, платим по кредитам, проводим часы в супермаркетах и т.д., выполняя все те действия, на которые нас запрограммировали университетским образованием, воспитанием, думая, что мы выбрали свой путь. Но мы не выбрали своего пути, если не услышали, что говорит нам сердце. А оно вряд ли радуется этой рутине, из которой выбраться трудно, потому как общественная система не предполагает другого образа жизни. И мы даже считаем успехом всю эту рутину. Не это ли простой путь к смерти? Как же тогда должно быть, если «человек есть мера всех вещей»? Неолиберальное мышление извратило этот постулат до неузнаваемости, создав из него индивидуализм, дошедший до точки тотального одиночества в ощущении себя центром мироздания. В этот тупик нас загнала гонка за достижениями на колесе конкуренции. В то время как в каждой точке времени и пространства подлинная свобода появляется, когда мыосознаем, что мы делаем и что происходит с нами в данный момент, это внимание, ответственность, осознанное отношение к себе и забота о людях, которые рядом.

11. Какие романы современности хотела бы выделить (отметить) и посоветовать прочитать? Что ты читаешь сейчас?

Из недавно прочитанных – «Врожденный порок» и «Край навылет» Томаса Пинчона, «Преподаватель симметрии» Андрея Битова, «Меня зовут Красный» Орхана Памука, «Тысяча невестьсот восемьдесят четвертый» («1Q84») Мураками, «Бесконечная шутка» Дэвида Уоллеса.

Кроме того, многое перечитываю, общение с великими писателями всегда дарит новые открытия. Приятно побеседовать и посоветоваться с умным человеком. Звучит как шутка, но в этом процессе ты получаешь ответы на свои вопросы.Выбор внешне выглядит калейдоскопом, но для меня имеет систему, помогающую в работе: Джеффри Чосер, Шарль де Костер, Фолкнер, Чехов, Лев Толстой, Набоков,Борхес, Кортасар, Хемингуэй, Буковский.Нон-фикшн интересует в связи с моими научными интересами – мифологическим опытом познания на материале мировоззрения доисламских тюрков, это Элиаде, Деррида, Леви-Стросс.

12. Живя за границей, кем себя больше идентифицируешь: патриотом своей Родины или человеком планеты?

Идентифицирую себя как казашка. В одной древнетюркской летописи есть такие слова: «Родина тюрка не там, где он родился, а там, где он умер». Парадоксально, на первый взгляд, но это связано с видением мира. Для меня любить землю, которая тебя взрастила, это также естественно, как любить мать, как возможность дышать кислородом. Люди везде похожи, несчастья и радости у нас одни и те же, и ты счастлив тем, что мир открыт для путешествия под названием жизнь, и, как выясняется, человеческое сердце в любом уголке мирастремитсяк общению, люди хотят узнать друг друга, увидеть друг друга, это и есть мир и любовь, это противоположность войне и насилию.

Записывал Дидар АМАНТАЙ

07-21.01.2020

LEAVE A REPLY

Please enter your comment!
Please enter your name here